Чудовища. Пролог

Цузуки:

— …Как долго… как долго я ждал этого момента…

Ладонь Мураки коснулась его щеки. Холод пальцев обжег так, что затуманенное до этого момента сознание на какой-то миг вдруг огрызнулось болезненной вспышкой ясности…

«…Чудовища… Чудовище – ОН… Чудовище – я… Прости, Хисоку. Тогда, когда ты тряс меня на улице… после слов Мураки… когда уговаривал поверить тебе… когда впивался в глаза злым и отчаянным взглядом, почти угрожая мне им, если вдруг посмею не поверить… Тогда… у тебя почти получилось… Потому что слова Мураки несли боль, а твои слова – утешение… А я не люблю боль, Хисоку… Не люблю… Не люблю Мураки… за то, что умеет причинять её как никто другой… Людям. Тебе… Мне… И тогда, в театре, когда он сказал: «Ты – чудовище…»… Я готов был убить его… Я ХОТЕЛ убить его, вот только…

Кто же убивает за правду, Хисока? Не я… Я не могу. Мураки сказал правду. Так как я говорил её себе до того момента когда смог о ней, наконец, забыть… Заплатив за забвение ценой собственной жизни… Но даже такой цены оказалось не достаточно… Забвение длилось не вечно…

Человек… Хисока, если бы ты только знал, КАК я хотел им быть… Быть таким каким был ты… Какими были все остальные… Хоть на миг почувствовать себя просто живым, хрупким… Неуязвимость так угнетает… Безвкусная… Вечная… Одинокая… Мураки напомнил мне ВСЁ… Всё то, что я пытался забыть, день за днём убивая для этого своё ненавистное безупречное тело… Лучше бы убивал память… Лучше бы нашел способ умертвить сознание… Лучше бы попытался сойти с ума…

Не получилось бы, я знаю, но… что, если я сейчас вру себе? Вру, потому что даже не попытался, и теперь, как могу, оправдываюсь перед самим собой…

Вру, как врал тебе, Хисока, когда, поддавшись на твои уговоры, опьянённый твоими словами, покорно сложил голову на твои руки, соглашаясь: «Я человек… человек…»… Поспешно так соглашаясь с тобой… С тобой, который НИЧЕГО не знал. Я помню, как закрыл глаза, чувствуя почти физическое облегчение… Как же… с Мураки было так больно… Больно и страшно. А с тобой… спокойно и хорошо… Но… Хисока… с Мураки было… правильно… а ты… Ты мне тоже ведь тогда врал.

Врал…

Ложь во спасение…

Врал, потому что боялся за меня. Я знаю… Я увидел тогда в твоих глазах этот страх… Ты мог не понять, но не мог не почувствовать, ЧТО вскрыл во мне Мураки… Не рану… Чёрную Дыру. Пустоту… Вакуум… Затягивающее внутрь отсутствие всего… Мою ИСТИННУЮ СУЩНОСТЬ.

Сущность Ангела Смерти…

А я-то ещё воображал, будто отучился от привычки думать о себе таким образом… Я думал, что уже привык считать себя другим, но… Я ошибся… Маска, даже сделанная с маниакальным усердием – всегда в основе своей всего лишь хрупкая конструкция из бумаги, перьев и клея… И её всегда можно сорвать…

Было бы желание…

У Мураки это желание нашлось… И он сорвал… Сорвал в своей манере… Смяв в кулаке и отшвырнув в сторону… Кидаться за ней… Поднимать… Расправлять… Смысл?

Да и не получится… Мураки не даст мне на это тех восьми лет…

Поэтому… Хисока, прости… Я тебя, наверное, разочарую… Но… Все твои усилия удержать меня в ЭТОМ МИРЕ ничто перед одним взглядом Его мёртвого глаза психопата-убийцы, зовущего меня в МИР ИНОЙ… Нет… зовущего вообще в никуда…

Я так хочу туда, Хисока… В твоём мире тяжело… Нужно улыбаться… Нужно любить сладкое… Нужно любить тебя… Тацуми… Ватари… И даже – Коное…

А я так устал… Моя смерть стоила мне всех моих сил… Может быть именно поэтому я так боялся ОЖИТЬ? Так боялся Мураки… И так ненавидел его… Чувствовал в нём носителя опасной для меня правды…

Чувствовал, что он раскусит меня, потому что – такой же… Такое же чудовище как и я… В его зрачке та же пустота, что и в моих… Дыра… Воронка, засасывающим раструбом поднимающаяся со дна НЕБЫТИЯ…

Мураки…

Моё зеркало… Кривое… Разбитое… Но – зеркало…

Моё…

Не такой как все… Странный… Отнимающий жизни… Как я – отнимающий души… Невозможный… Тоже мёртвый как и я… ИЗНУТРИ…

Я не могу объяснить твоё существование, Мураки…

Я не могу оправдать его… Так же как не могу оправдать своё… Прости, Хисока… Ты, правда, очень старался… Ты был… искренен, но… ОН… Он был откровенен… В своей безжалостной правде: «Ты – чудовище, Цузуки»…

Да, Мураки… Я – чудовище… Да…»

Слеза медленно выкатилась из широко раскрытых остановившихся глаз… Воровато обогнула нижнее веко и…

Была поймала сухим стылым пальцем. Зажата между кожей лица и подушечкой, раздавлена и безжалостно (заботливо?..) стёрта…

— Тебе снятся кошмары, Цузуки-сан?..

«Нет… мне снятся розы… Белые и красные… Белые срезанные бутоны у подножий обезглавленных розовых кустов, Мураки. На их увядающих лепестках кровь…  И… Красные бутоны с запутавшимися в них мертвенно-бледными неподвижными пальцами, платиновыми прядями волос, скорбной рамой обрамляющие застывшее лицо трупа… Твоё лицо…»

— …Расслабься… Скоро ты станешь свободным…

Щеки коснулось что-то холодное…

«Мураки…»

И влажное…

«Губы Мураки…»

Прикосновение опять обожгло. Принесло старое отвращение, почти брезгливость… Поцелуй убийцы… Прикосновение губ, испачканных кровью десятков невинных жертв…

Он по-прежнему не хотел, чтобы они касались его…

Он не хотел чувствовать свою сопричастность всем этим смертям… Но…

«…Разве я не сопричастен?.. Разве не для того, чтобы я мог сопроводить душу в Мир Мёртвых, Мураки умерщвляет её плоть?.. И разве не к моим ногам он складывает все эти трупы?.. К моим… Он так сказал… А я даже ничего не могу сделать с собой, чтобы прекратить эти жертвоприношения… Но может быть теперь… Теперь я смогу надеяться… Он сказал, что скоро я стану свободным… Значит ли это, что он всё же попытается убить меня, зная, что это почти не возможно?..

Наконец-то…

Мураки… Сумасшедший… У тебя должно получиться… Должно… Опыт убийцы и знания хирурга… Когда я убивал себя, у меня не было ни того, ни другого… Я промучился восемь лет… А ты…

Я напрасно отталкивал тебя… Напрасно лицемерил, хватаясь за любое проявление жизни, слишком поспешно, и отпихиваясь от твоих глаз… слишком истерично…

Хисоку, наверное, не мог бы помочь мне…»

Мураки:

«…Цузуки… мой тёмный ангел… Даже сейчас, когда ты почти обездвижен мной и так обманчиво расслаблен, я вижу напряжение в твоих зрачках… Оно мучительно…

Расслабься… Я же знаю, как ты устал… Знаю, потому что сам устал точно так же…

Устал, стремясь к логическому завершению всего… Устал за тобой бегать… Устал ловить тебя… Твои губы… Устал постоянно убирать с дороги этого глупого мальчишку… Устал всё время смотреть на то, как он мучает тебя собой… Как они все мучают тебя собой…

И как ты делаешь вид, что тебе совсем не больно от их навязчивой общественной заботы… От их общей… любви…

Цузуки… Ну как они могут любить тебя, если даже не знают, ЧТО ты такое на самом деле? ЧТО они любят? Инфантильного весельчака… Любителя продуктов с повышенным содержанием сахара…

Отвратительная маска, Цузуки. Безвкусная…

Тебе не идёт…

Не идёт к цвету твоих аметистовых глаз. Правда.

Но неужели такая удобная?..

Я помню, как ты смотрел на меня, когда мы впервые встретились… Ты был очарован, Цузуки… Искренне очарован. Моими слезами. Моей болью, Цузуки… Я почувствовал твоё смятение так явственно… Тогда тебе ещё не пришла в голову бездарная мысль ненавидеть меня и ты на миг приподнял с лица свою маску…

Сочувствие… Нет… Сопереживание… проникло в грудь и коснулось того, что у меня уже давно вместо души… Наши боли поздоровались, Цузуки… Похожие?

И да, и… нет…

Впрочем, больше всё-таки – да… Как ни странно…

А потом… Потом ты всё испортил. Зачем-то стал делать вид, что ничего не произошло тогда между нами. Стал вести себя со мной КАК ДРУГИЕ. Стал отталкивать, ненавидеть, стал задавать глупые вопросы…

«Зачем ты всё это делаешь, Мураки?»

Зачем… Я бы ответил тебе, любимый… Ответил, если бы… От твоего вопроса на кончике языка не оставался едкий привкус невысказанного «Прекрати! Не убивай! Это нельзя! Это не правильно!»

И не тесно твоему мировосприятию бессмертного в трёхмерной клетушки морали смертных? Моих жертв…

Не стыдно смотреть на меня с таким презрением? После того, как так притягательно тепло ласкал меня взглядом в церкви…

Убийца? Ну и что? Просто у меня есть цель… и она оправдывает мои средства… Скажи я тем, кто остается после меня оплакивать трупы, КТО на самом деле забирает их горячо любимых в АД… КТО крадёт из остывших тел их души… КТО на самом деле делает тела мертвыми…

Как ты думаешь, Цузуки-сан, назвали бы тогда они и тебя убийцей?

Стереотипы… Косность мышления… Бинарность…

Это всё не твоё, Цузуки…

Однако ты довольно долго и успешно водил меня за нос, пока я не нашел способ вывести тебя на чистую воду… Дневник моего деда…

Ответ на все мои вопросы… Почему ты так нужен мне? Почему я так хочу тебя? Что в тебе заставляет думать о тебе снова и снова…

Беспечный прожигатель жизни с уставшими глазами самоубийцы… Уставшего самоубийцы… Убийцы, уставшего себя убивать…

И кольнуло сердце… Как мы похожи… Я тоже… устал себя убивать, Цузуки… День за днём, убивать в себе человека… Становиться чудовищем… Я такой же как и ты…

Уставший.

Разница лишь в том, что ты бежишь от своей демонической немыслимой сущности, а я пытаюсь приблизиться к ней… Слиться… Ты не хочешь, а мне нужно быть чудовищем, Цузуки… Нужно… Для того, что я хочу совершить, нужно…

Так что не стоит пытаться воскресить во мне человека… Не надо так отчаянно хватать меня за ворот пиджака… Не надо требовать: «Хватит!»… И… не надо меня за это всё ненавидеть… Чтобы потом не просить прощения за ту боль, что причиняет мне твоя ненависть… Фальшивая ненависть. Разве может одно чудовище ненавидеть другое за то, что оно такое какое оно есть?

Вопрос риторический, Цузуки-сан…

Тогда… в театре… Я подарил тебе твою забытую правду… О, да, я сделал тебе больно. Прости… Но сколько боли ты причинил мне своими лживыми брезгливыми отталкиваниями… И за что? За откровенность?

Как глупо… Маленький бесёнок с пугливыми изумрудными глазами лани и мучительными воспоминаниями обо мне дурно влияет на тебя… Но ты – не он, Цузуки… И я не дам тебе таких воспоминаний… Я могу быть разным… Таким, каким захочешь.

А мальчика надо бы убить, но… Ты к нему так привязался… Я не хочу расстраивать тебя его смертью… Перед смертью.

Да, я хочу складывать к твоим ногам трупы… Что же ещё? От роз ты отказываешься, мой тёмный ангел…

Ты капризный… Ты измучил меня собой… Своей ложью… Разве мог я удержаться от соблазна и не раскрыть тебе твои прекрасные глаза на тебя же самого? Не мог…

И… тебе было так больно… Так больно, что в какой-то миг я пожалел о своем поступке… Испытал иррациональное, человеческое, чувство… Чувство, которое ты никогда не испытывал, раня меня…

И кто из нас двоих бессердечней?

Твои страдания показались мне тогда почти невыносимыми… И в своём воображении я не мог не утешить тебя… Я обнял твои вздрагивающие плечи… Позволил себе на ничтожные мгновенья стать человеком…

Эта иллюзия…

Цузуки, разве не была она одной на двоих?

И разве правда не пошла тебе на пользу?.. Ты не оттолкнул меня, позволил моим губам коснуться твоих… Любимый… сможешь ли ты быть таким же откровенным наяву? Теперь, когда знаешь, что у тебя нет причин ненавидеть меня… Когда знаешь что я – единственный, кто способен тебе помочь… Потому что наши желания совпали…

Узнать это интересно, Цузуки-сан… И я хочу попытаться…

Хочу…»

Цузуки:

Холодные липкие губы оставили в покое щёку и скользнули к ушной раковине. Разомкнулись, выпуская изморозь чувственно-приглушенного выдоха:

— Цузуки…

И в тот же миг он почувствовал, как слабеют, опадая, незримые путы, до этого стягивающие в насильственном параличе пограничного сумеречного состояния его тело и рассудок…

Он сделал усилие и разлепил высохшие губы:

— Мураки…

Вытолкнул звуки из глотки и тут же в недоумении замолчал. Странно они прозвучали… Просяще… Словно бы он звал его…

Мураки отстранился, заглядывая в его лицо. Латунное серебро глаза отозвалось понимающе-насмешливо:

— Чувствуешь? Я почти не держу тебя, Цузуки-сан…

— Зачем…

Холодные жесткие губы смягчились в знакомой улыбке:

— Чтобы посмотреть, что ты станешь делать ТЕПЕРЬ…

— Опять игра, Мураки?

Живой глаз напротив на ничтожное мгновение по-детски обиженно прикрылся ресницами:

— Нет. Я никогда не играл, Цузуки-сан…

«Ты врёшь… Ты всё время играл… Со мной. С Хисоку… Играл как с куклами. Только Хисоку ты наигрался, потому что сломал… Наигрался и выбросил. А со мной…»

— Я лишь делал, что хотел… По-твоему, это игра?

«Чудовище… Улыбаешься… И правильно. Что тут ответишь?.. »

— Молчишь, Цузуки-сан?

Холод пальцев огладил волосы… Коснулся горячего виска.

Веки отяжелели. Прикрылись… Как хорошо…

«Как хорошо, что теперь больше не нужно пытаться вырваться из этой приносящей облегчение прохлады… Облегчение почти мёртвого… Предтечу вечного покоя… Зачем я так долго избегал всего этого? Глупец… Глупец… Как же, оказывается, хорошо быть, наконец, разгаданным… И больше не притворятся никем…»

Стылые губы, хранящие на своей кромке почти физически осязаемый иней дыхания были так близко… Опять так близко…

«Отстраниться бы…» – привычная мысль, почти испугала этим таким неуместным «бы», прошла по касательной, не проникая как раньше, не выстреливая нервными импульсами в мышцы невыносимым резким отталкивающим движением. А всё из-за того, что рядом не было болезненного и требовательного взгляда зелёных глаз… Не было Хисоку… Не было спасения… Не было лжи…

Осталась только правда.

И тогда он прикрыл глаза и, больше не колеблясь, выдохнул в эти губы откровенное и усталое (как и всё настоящее в нём…):

— Мураки… возьми меня.

Гладящие висок пальцы ударило чуть заметной дрожью…

«Не ожидал?.. Я сам не ожидал такого… От себя… И нет рядом Хисоку, который остановил бы эту вновь проснувшуюся во мне, потревоженную тобой, тягу к саморазрушению… И… хорошо, что его нет… Он – человек… Он не поймёт нас сейчас… Я и сам сейчас не пойму, наверное… Себя. Тебя я и так НИКОГДА не понимал… Только ненавидел чужой ненавистью…»

К его рту прижались…

Отстраненно. Изысканно… Не по-настоящему… На секунду.

Разверзшаяся где-то в внутри в предвкушении глубокого резкого вторжения пасть его чудовища, схлопнувшись, подавилась этой фальшивой имитацией контакта. Рыкнула, ощериваясь недовольством и недоумением.

«Мураки… Почему? Я же сказал именно то, что ты хотел всегда услышать от меня… Так почему же…»

Он вскинул глаза, почти в отчаянии, резко окунаясь в стылую полынью живого зрачка. Ища в его глубине ответ…

Мураки:

«Обманутое ожидание, Цузуки-сан… Такое отчаянное, такое искреннее… Правда, не приятно? Но не думай, что я мщу тебе за сотни моих обманутых тобой ожиданий… Я не мщу. Просто… сегодня мой день, любимый. Мой последний день с тобой… И я хочу тобой надышаться… Для этого мне нужно от тебя кое-что гораздо большее, чем просто твоё согласие, покорность, слова…

Что?

Догадайся… Это же так просто… Я даже дам тебе подсказку. На краешке моей улыбки ты прочтёшь её без труда…»

Цузуки

Изменчивая линия тонкого рта изогнулась так странно… Просяще… Нежно…

«Убить бы тебя за эту улыбку, Мураки… Ты НЕ ДОЛЖЕН уметь так улыбаться… Не должен…»

Он почти застонал от ярости, когда, словно демонстративно игнорируя его мысли, лицо убийцы приблизилось, выжидательно застыв.

Улыбка, измывающаяся над его сознанием, стала совершенно невыносимой, умножившись сама на себя в сотнях отразивших её серебристых гранях смотревшего теперь прямо в него глаза.

«Мураки… Будь ты проклят… Мураки…»

Противоречивые эмоции захлестнули его. Но он выплыл, помня: после театра и сегодня – только правда. Никакой лжи… Никаких игр… Никакой маски…

Только единственная маленькая поблажка – позволить себе закрыть глаза…

И тогда… тогда можно…

В темноте рот послушно потянулся, ориентируясь по фарватеру встречного прерывистого дыхания. И он САМ прижался им к липким губам… Хотя… Почему – липким… Потому что хотел, чтобы ему всё ещё было так же не приятно как и всегда? Думать, что губы Мураки липкие ведь не приятно…

Неприятно и… лживо.

Они не липкие. Они просто чуть влажные. И эта влага с его собственных губ. Влажные, прохладные и… послушные… Под его натиском (хотя… какой это натиск…) они раздвинулись так легко. Впустили…

Он нырнул в их тёмную душную глубину в состоянии уже почти полной асфиксии разума… Их языки сплелись…

Это был ЕГО поцелуй. Только ЕГО… Поцелуй вкуса чужой крови. На кончике языка Мураки… Крови всех бывших и даже всех будущих жертв… Их общее на двоих причастие… Разделённая вина… Отвратительное и прекрасное прикосновение…

И он САМ захотел его…

Оторвался, чтобы посмотреть в чуть прикрытые изменившиеся до неузнаваемости глаза и чуть слышно выдохнуть глупые натужно-заносчивые слова:

— Доволен, Мураки?

Почувствовать, что только что сказанное – его последние аргументы «против». Больше нет… Быть раздавленным всезатопляющей нежностью ответа:

— Конечно, любовь моя… Конечно…

И ощутить как смывает с лица последние прилипшие ошмётки маски лицемерия, прошептать про себя уже совершенно бессмысленное: «Хисоку…»… И первое, что сказать после этого – такое тревожное, молящее и недоверчивое:

— Ты ведь убьёшь меня, да?

И сойти с ума окончательно в сорвавшихся с цепей ответных прикосновениях холодных пальцев к вискам, лёгких, быстрых поцелуях в уголки губ, и в успокаивающих ласковых бесконечных выдохах:

— Да… да… да… да…

Отдающихся во внутренней пустоте сердца всполохами отчаянного облегчения и покоя…

А потом… обнять продолжающего целовать его лицо убийцу… Обнять с благодарностью и болью… Прошептать:

— Мураки…

Мураки:

«Цузуки… твой шепот сводит с ума… И кого? Меня, уже сумасшедшего… Можно ли сойти с ума дважды, Цузуки… Не знаю… Но за этот шепот я сделаю для тебя всё. И убью – тоже… Очень постараюсь убить… Если ты этого так хочешь…

Я знаю, что попытаюсь сделать не возможное… Изначально это не входило в мои планы… Моей целью было лишь твоё сердце.

Но… ты так просишь теперь сделать для тебя большее… Просишь убить всего тебя… Убить насовсем… Я не могу тебе отказать, мой тёмный ангел… Не могу, хотя от одной только мысли, что я сделаю это, в моей выжженной болью пустой груди всё сжимается от тоски… Хотя… чему там сжиматься?

Невыносим сам привкус предстоящей разлуки… Ведь мы не встретимся на Небесах, Цузуки… Мёртвые чудовища, такие как мы, не нужны ни аду, ни раю… Зачем Люциферу конкуренты… Значит… мы просто исчезнем навсегда…

Мы, потому что и я тоже буду мёртв. Только чуть позже тебя… Мне нужно закончить моё дело… Иначе я просто не смогу умереть… Ведь пока моя цель не достигнута, я ещё более бессмертен, чем даже ты, Цузуки… Цель течёт внутри моих вен и артерий… Цель заменила мне нервные импульсы… Лимфу… Межклеточное вещество… Я дышу целью… живу… Я состою из неё… Я не смогу умереть, пока Она не отпустит меня, Цузуки…

Но после твоей смерти я постараюсь сделать так, чтобы это произошло как можно быстрее. Не хочу жить слишком долго без тебя…

И не хочу тебе сегодня ни в чём отказывать… И себе – тоже…»

Цузуки:

Ладонь Мураки оставила его щеку и скользнула куда-то… Потом он почувствовал как операционный стол, на котором он лежал, среагировал на активацию работы компрессора и плавно спустился вниз…

Почти к самому полу.

Потом ладонь вернулась…

Зарылась жадными пальцами в его волосы. Мураки сел рядом с ним, прижимаясь к его бедру своим. Наклоняясь… Припадая губами к шее… Целуя каждый миллиметр горячей кожи… Нежно…

«Откуда в тебе столько нежности… Откуда?!.. Нет, я никогда не пойму тебя… Никогда… С тобой таким ещё страшней, чем с обычным… И всё равно… Не останавливайся, Мураки… Потому что… кажется я только что нашел способ окончательно лишиться рассудка… На случай, если убить меня ты всё же не сможешь.

Будь со мной ДРУГИМ… Таким как сейчас, Мураки… Таким, каким не был никогда на моей памяти… На памяти Хисоку… На памяти всех своих жертв… Будь нежным… Смотри на меня этим хрупким взглядом… Своди меня всем этим с ума, Мураки… Пожалуйста… Я так хочу сойти с ума…»

Согретые его дыханием, губы Мураки потеплели… Пальцы, забытые в волосах, ласково перебирали их пряди. Свободная рука скользнула к поясу его халата. Развязала. Откинула полы… Воздух коснулся кожи, слизывая с неё остатки принесённого тканью одежды тепла.

Мураки наклонился и…

В следующую секунду резкое прикосновение ко всей поверхности обнаженного тела встряхнуло сознание первой волной агонии…

Руки убийцы обняли его по-настоящему сильно, сжимая ребра… Рот захватили глубоким проникновением горячего требовательного языка… Холод металлической пряжки на ремне впечатался чуть ниже пупка… Пуговицы на рубашке, рельеф складок пиджака, фактура ткани брюк… Он прочувствовал это всё каждым кожным рецептором…

Невыносимо неправильный… не тактильный контакт.

Он такого он сойдет с ума не раньше, чем испытает прилив возбуждения… Цузуки хотел наоборот… Сначала – сойти с ума… Или – всё сразу: сойти с ума от возбуждения…

Поэтому он высвободил руки из тисков двух тел и вцепился пальцами Мураки в белоснежный ворот рубашки. Рванул, распахивая… Выгибаясь… Усиливая контакт… Прижимаясь грудью к обнаженной коже…

Чуть прохладной… Гладкой… От ключицы до ремня на брюках… Коже, тонкой органической пленкой перетягивающей скрытое под ней перевитие из тугих и гибких мышц и сухожилий…

По перевитью немедленно прошла волна напряжения. Мураки сильнее прижался к нему, почти ломая собой его грудную клетку. Температура его тела скакнула… Цузуки стало жарко под ним… Он начал задыхаться в непрекращающимся поцелуе, захлёбываясь горячим дыханием Мураки…

Но он не предпринял ни одной попытки вырваться. Напротив… Стал упрямо тащить с его плеч всю одежду… Торопя своё сознание на пути к сумеркам… Подгоняя его… Как и хотел…

«Мураки…» — думал он, когда справившись с его рубашкой и пиджаком уже совершенно исступлённо вырывал из захвата пряжки ремень, шаря по его гладкой поверхности дрожащими скользкими от испарины пальцами, – «Мураки… Мураки, Мураки, Мураки…»

Мысль была протяжной… Бесконечной дробью острых гвоздей вбивая в мозг требовательное «отключись»…

Отключись… не думай… не вспоминай… не обманывай больше иллюзиями наличия КАКОГО-ТО ДРУГОГО ВЫХОДА…

Мозг стонал, огрызался горевшими суровой отповедью призрачными зелёными глазами…

Но Цузуки лишь крепче впивался пальцами в кожу ремня, почти с отчаянием гладя мускулы бледного живота свободными пальцами. Мускулы выталкивали в его ладони короткие судороги возбуждения… Они помогали ему сводить себя с ума… Помогали впадать в забвение…

В спасительное забвение… В общую анестезию…

Ремень поддался.

Ладони немедленно скользнули под ткань и легли на бёдра… Пальцы судорожно вцепились в стальную плотность мышц…

Сознание унесло… Выгнуло в уже абсолютно безжалостном кольце рук Мураки… Спровоцированную вспышку возбуждения вытолкнуло из глотки тому прямо в рот сдавленным стоном…

В ответ пальцы Мураки впились в его плечи в бесконтрольном резком жесте. Ногти взрезали кожу, скользнули вниз, сдирая… Чертя собой быстро алеющие параллели…

Цузуки не обратил на боль никакого внимания. Он чувствовал, что такова цена объятий сумасшедшего убийцы… Он готов был платить её… Он ХОТЕЛ так платить… Ранки тут же затягивались, оставляя после себя только размазанную по коже кровь…

Рот Мураки на секунду оторвался от его губ. Цузуки судорожно глотнул воздух… Окунулся в расплавленную подвижную ртуть взгляда. Обжегся холодом, жаром, нежностью, вожделением…

Высвободил из-под его тела сначала одну ногу. Потом вторую… И обвил ими его бедра, прижимаясь к низу его живота болезненным напряжением изголодавшийся по ласке плоти…

Губы вскрыло хриплым требовательным стоном:

— Мураки…

Имя – звено в бесконечной цепи не проходящей, опутавшей уже задохнувшееся сознание, мысли, цепи с абсолютно одинаковыми звеньями…

Зрачок ответного взгляда понимающе дрогнул… Расплескал ртуть по всей радужки…

Мураки плавно скользнул губами по его шее, по траектории пульса, опускаясь ниже, оставляя на коже груди отметины зубов, впиваясь ими в тело, которое тянулось к ним каждым нервным окончанием, каждым капилляром, взрывалось микроскопической болью и… регенерировало, остывая на этих губах солёным привкусом алой влаги…

Потом плечи поднырнули под его колени… И зубы уступили место мягкости губ…

Плоть обхватила горячая упругая глубина… Вбирая её до основания… Щедро давая ей требуемую тесноту и движение… Нежные ласкающие касания пепельной шелковой прохлады прядей, заскользивших по низу его живота, доводили до исступления резким контрастом с прикосновениями рта.

Цузуки задохнулся, вонзая пятки Мураки между лопаток… Словно приковывая его к себе ими навечно…

В беспомощном бесконтрольном жесте потянулись к источнику наслаждения руки…

Наткнулись ладонями на встречное движение рук Мураки…

Были схвачены. Переплелись с его пальцами в замки…

«Мураки…» — мысль убила рассудок, сознание, мозг… И удавкой сползла к глотке… Сдавила, перекрывая кислород…

«Мураки…»

***

Рот соскользнул с его готовой взорваться плоти в последний момент, исторгнув из него стон разочарования…

Который был тут же раздавлен глубоким голодным поцелуем в губы. Зубами, стиснувшими их тонкую ткань, лопнувшую от этого как кожица ягоды…

— Я хочу тебя, Цузуки… Сейчас…

Он только коротко выдохнул в ответ, сглатывая текучую солёную боль с уголка рта:

— Бери…

На большее дыхания не хватало. Серебристая радужка конвульсивно сжала в себе провал зрачка по-звериному быстро, выплёскивая возбуждение…

Пальцы не хотя выплелись из замков. До последнего ловили ускользающие, теперь такие горячие, пальцы Мураки… С окрашенными уже почерневшей кровью лунками ногтей…

Потом его подхватили под бёдра, почти укладывая на раздвинутые колени, выгибая в пояснице… Рывком насадили на себя…

***

Судорога дикой боли прошила всё тело от промежности до седьмого шейного позвонка… Взрезала мозг…

Позвоночник до хруста выломало в мучительном изгибе… Перекрестье ног застонало, стискивая в своём захвате тело… Пальцы вгрызлись в конструкцию операционного стола… Под ними что-то треснуло…

Цузуки не смог сдержать вопль, выплёвывая его сквозь затворы зубов вместе с ошмётками сознания… Боль ослепительной вспышкой взмыла за порог восприятия… Потом он медленно начал погружаться в липкое, холодное и чёрное беспамятство обморока…

Торопливо прижавшиеся к его искаженному гримасой боли рту тёплые губы выволокли его… Потом к ним присоединились руки.

— Прости… Прости…

«Чей это голос?.. Не Мураки, нет… Мураки не может так говорить… Правда, Мураки? Ведь ты не можешь… Так… Или… Нет… Это твои руки дрожат на моих щеках… Твои… От их пальцев пахнет горьковато… Железом… Кровью… Моей кровью. Уже подсыхающей… Значит… И голос тоже – твой?..»

Тело продолжало равнодушно регенерировать… Боль стала понемногу вытекать из него… Капля за каплей…

Мураки не шевелился.

Не открывая глаз, Цузуки на ощупь нашёл его гладящие лицо пальцы. Накрыл их своими. Отдался чутким прикосновениям губ к его рту…

Позволил бесконечным «прости» успокоить ставшую на дыбы, на защиту целостности организма хозяина, глупую нервную систему…

Мураки:

«Цузуки… Цузуки… Прости меня… Невероятно трудно сдержать обещание не причинять тебе боль, когда ты так неистово извиваешься в моих руках… Когда твои реакции так остры… Хочется сделать их ещё острее…

Невыносимо сильно хочется разорвать тебя собой… Для того, чтобы почувствовать как липкое кровавое горячее месиво восстанавливает изначальную структуру клеток… Стягивается… Обретает первозданную упругость… Силу… ЖИЗНЬ…

Снова пульсирует ей, ещё несколько мгновений назад умирающее и истерзанное моим жестоким вторжением… Обхватывает мою плоть здоровыми тесными тканями… безупречными… эластичными… без рубцом и шрамов…

Слишком сильный соблазн… Цузуки, мой тёмный ангел… Я всё-таки сумасшедший… Всё-таки чудовище… Я не могу насыщаться по-другому…

Поэтому – прости… Прости… Прости… Прости…»

— Мураки…

— Прости…

— Мураки не надо… Замолчи…

— Прости меня, любимый… Прости…

— Мураки… мне больше не больно… Я…

«…Я почти совсем сошел с ума, Мураки… Поэтому… Заткнись… Не извиняйся… Тебе это не идёт точно так же, как мне ­не шли мои попытки обмануть себя…»

На миг безумные глаза, со взглядом, разодранным по диагонали печалью и удовлетворением, вскинулись, натыкаясь на его аметистовый потемневший от недавно перенесённого шока взгляд.

Взгляд потеплел… Потемнел ещё больше:

— Я хочу, чтобы ты продолжил…

Цузуки:

Руки соскальзывают с лица на бёдра… Движение возобновляется… Бесконечное… Плавное… Сильное… Медленное… Его надсадное дыхание сплетается с дыханием убийцы…

Ему больше не больно… Не там…

С каждым толчком ТАМ ему становиться странно…

Хорошо…

Тяжело, сладко, жарко и мучительно приятно…

И до отвращения неправильно.

Конструкция стола под его пальцами плавиться месивом пластика и металла… Как плата за нарастающее бешенство ожидания…

Обманутого ожидания…

Хорошо… Просто хорошо… ТОЛЬКО хорошо… Опять… Почему?! Он хотел не этого… Он же сбежал от этого… Он здесь не для этого…

«Не надо ТАК, Мураки! Ну сорвись же опять… Лучше сорвись… Я не хочу твоей нежности… Не хочу твоей заботы… Не хочу ничьей заботы… Больше не хочу… Только хочу, чтобы было бесконечно больно… Моей органической тюрьме… Больно этому опостылевшему вечно молодому неуязвимому телу… Телу, ухмыляющемуся мне оскалом этой неуязвимости…

Я не хочу, чтобы оно наслаждалось… Что же ты делаешь, Мураки?!»

Цузуки широко распахнул глаза, впиваясь в лицо сумасшедшего откровенно-злым взглядом. Беспомощным взглядом… Взглядом лихорадочно шарящим в глубине его встречных зрачков в поисках хотя бы намёка на повторение недавней вспышки звериной жестокости…

Ничего…

Только сплошная, густая отвратительная нежность, не фальшивая и оттого ещё более отвратительная… Только наслаждение, которое впитывает ненавистное тело с жадностью оголодавшей губки… Впитывает, насыщается, тяжелеет… Двигается, стонет, выгибается позвоночником…

Злорадствует… Торжествует…

«Совсем не то… Совсем…»

Мураки:

«Я опять разочаровываю тебя, Цузуки?.. Опять мучаю… Опять обманываю… Всегда вхожу в диссонанс с твоими желаниями… Всегда… Обнимаю, когда ты не хочешь этого… Отталкиваю, когда ты не хочешь этого…

Ты хочешь нежности – я даю тебе жестокость… Ты хочешь жестокости – я даю тебе нежность… Не успеваю перестраиваться… Понимаю, но просто не успеваю за тобой…

Ну что за проклятье…

Что за обратно пропорциональная форма взаимоотношений…

Я же хочу соответствовать тебе… Я же могу это… Могу… Могу дать тебе сейчас столько боли, сколько потребуется… Только… только не смотри на меня ТАК…»

Цузуки:

— Мураки…

Горечью разочарования в предчувствии конца близости вырвалось… Вытекло едкой влагой из уголков глаз на щеки…

«Неужели даже ты не можешь причинить мне боль?!.. Это немыслимо… Чудовищно… Не честно… Почему так? Почему?! За что мне всё это… Ну сорвись же… Сорвись… Мураки, ты же сумасшедший… Ну где же твоё сумасшествие?! Где?! Где… где…»

Цузуки уже совершенно исступлённо впился пальцами в спину убийцы… Вгоняя под его тонкую кожу собственные ногти от бессилия, в последней попытке отрезвить…

… Получилось…

Бороздами на лопнувшей коже… Отвратительной липкостью под ногтями, получилось…

«Господи, Мураки… Я такой же как ты… Такой же…»

Тело в его руках дрогнуло, вбирая в себя острое вторжение, пробуя его рецепторами на вкус… Выгнулось… Ответило… Вскинулось хищной волной мускулов… зверем, сорвавшим замок на двери клетки… И обрушилось на него долгожданным водопадом обжигающей боли…

Боли везде… Внутри… Снаружи… Боли, может только десятую долю которой выпало испытать Хисоку…

Собственное тело отчаянно всхлипнуло… Взвыло… Как же Цузуки понимал его… Для него наслаждение кончилось… Наконец-то кончилось… Оборвалось на самом пике… Так как он хотел… И теперь, до конца, только это изменившееся калечащее безумное движение внутри… Только отметины зубов и ногтей снаружи…

Мураки:

«Цузуки… ну что же ты натворил… Цузуки… Так безжалостно принудил… Ненавижу тебя… Ненавижу и… люблю… Глупый ты мой… Не стоило так провоцировать меня… Теперь возврата уже не будет… Впрочем…

Ты, кажется, только этого и хотел…»

Цузуки:

После рука нашла его ладонь… Переплелась с его пальцами… Задрожала…

Сознание, сгоревшее заживо в огне закончившейся пытки, заботливо теперь накрывало влажной прохладной простынёй беспамятства… Оно получило своё…

Своё получило и тело…

Перед тем как провалиться в никуда, Цузуки разомкнул губы:

— Мураки, я…

— Не надо… Я не уверен, что хочу услышать это…

Губы послушно сомкнулись…

«Как хочешь… Мураки… Как хочешь… Но как же всё-таки сильно я тебя ненавижу…»

Мураки:

«…Я тоже люблю тебя, Цузуки-сан…»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.