Цена любви. Глава 1.

…но, когда сила
плавится в нежность, лавой стекая
с равнин груди —
небо утрачивает
безмятежность,
услышав сдающееся :
«…войди».
и, выкованный
из темной стали, из чувств —
разумеющий только
брать,
мгновенно ослабленною спиралью
покорно опустится
на кровать…
а взгляд из щита
обернется флагом — и выцветет в белый
мольбой и страстью.
…и небо, пролившись солёной влагой,

тихонько уснет на мужском запястье.
Мадина Амади

Глава 1

В сознание он пришел от резкой боли в раненом боку. С трудом открыл глаза и наткнулся на встречный раскосо-насмешливый взгляд человека, которого ненавидел всей душой.

– Ну, здравствуй, братец… – расплылся в довольной улыбке Катсуро.

Исами одарил его коротким мрачным взглядом, и отвел глаза в сторону, рассматривая место, где оказался.

Каменный мешок с крохотным оконцем где-то под полотком. За ним ночь, и темница освещена лишь светом от факела в руках брата. От стен веет сыростью и холодом. Сам он сидит на каменном полу, прислонившись спиной к толстым железным прутьям входа, и тюремщик как раз заканчивает приматывать цепью к этой опоре его руки. Вероятно, он и потревожил его рану неосторожным движением, заставив очнуться.

Смотреть на брата Исами не хотел. Едва оглядевшись, он тут же опустил глаза в пол и помрачнел еще больше.

***

Блики света от факела красиво стекали по длинным прядям волос, упавших на лицо Исами. Даже такой – прикованный к прутьям решетки в этом грязном месте, в перепачканной кровью и потом одежде, растрепанный и злой, он не утратил для него и капли своей притягательности. И Катсуро с самодовольной ухмылкой откровенно любовался им сейчас, позволяя предвкушению, просыпаясь, тяжело и лениво ворочаться где-то под ложечкой.

– Невежлив ты, братец, – не дождавшись ответа, вновь заговорил он, глядя на опущенную темноволосую голову.

– Поэтому ты меня до сих пор не убил? – Исами разлепил-таки пересохшие губы, — Хотел для начала поздороваться? – и все-таки посмотрел на Катсуро с ледяным презрением, – Ну, здравствуй. Теперь всё?

– Нет, не всё, – задумчиво и даже мечтательно протянул Катсуро.

Он махнул тюремщику рукой, отпуская его. Когда тот удалился, Катсуро, не переставая кривить губы в довольной ухмылке хозяина положения, вставил факел в кованый зажим на стене, и подошел к сидящему на полу брату. Тот смотрел на него исподлобья сквозь спутанную занавесь волос всё так же враждебно.

Этот взгляд обжигал, но Катсуро была приятна эта боль. Ему уже давно было безразлично, что за чувства он вызывает в своем брате, лишь бы они были сильными, лишь бы его взгляд не тлел равнодушием, словно остывающие в костре угли. Он и не тлел. Со дня их размолвки он горел то ненавистью, то болью потери. И эту негасимую кипящую в нем бурю чувств Катсуро всегда считал своей первой победой в их противостоянии. И знал, что Исами вряд ли об этом догадывался. Он был слишком бесхитростным для подобных догадок. Ничего, очень скоро он посвятит своего брата: избавит его от всех заблуждений и излечит его от привычки ошибаться на свой и его счет.

Катсуро усмехнулся этим мыслям. Обошел Исами и присел рядом, но сбоку, чтобы не получить от пленника удар ногой, и протянув руку, отвел от его лица волосы. И не смог удержаться, чтобы случайно не задеть кончиками пальцев его горячей щеки. Исами, разумеется, тут же резко отпрянул, насколько позволили цепи, и поморщился, словно от боли. Хотя, почему же словно? Катсуро бросил взгляд на потемневший от крови правый край его темной рубахи. И не обращая внимания на очередные попытки Исами отодвинуться от него подальше, внезапно ухватил его за ворот и с силой рванул вниз. Ткань легко поддалась, с треском разойдясь надвое.

Исами невольно вздрогнул, и Катсуро с удовольствием увидел замешательство в его глазах. Сейчас таких близких и живых, что его даже посетила мысль отпрянуть и не искушать себя этой близостью раньше времени. Но Катсуро уже поддался вспыхнувшей в груди острой потребности прикоснуться и скользнул рукой под ткань разорванной им одежды брата.

Исами к тому моменту исчерпал все возможности своего невыгодного положения, и отклониться ему уже было некуда. А когда пальцы брата легли на его раненный бок, он перестал даже пытаться это сделать, замерев от неожиданности… И в следующее мгновение едва успел прикусить губу, чтобы не застонать от вспышки безумной боли: пальцы брата внезапно одним плавным и сильным движением вошли в оставленную наемным убийцей отметину на его теле, глубокий порез, словно нож в масло.

– Мерзавец Тао… Он все-таки ранил тебя, – с самыми медовыми интонациями в голосе промурлыкал Катсуро. – Как не осторожно было с твоей стороны доверять ему, братец,

Тело под его пальцами отреагировало на боль волной сильной дрожи. Такой желанной… Катсуро давно хотел сделать с братом что-то подобное, заставить как следует содрогнуться от его прикосновения.… Сейчас было не важно, от чего – от боли или от наслаждения. Важна была лишь сама возбуждающая дрожь этого крепкого тела, которое ненавидело его каждой своей клеточкой, и которое теперь ничего не могло поделать, потому что, наконец-то, попалось. Уязвимое и непокорное. Разве он мог удержаться? Конечно же, нет.

Чувствуя нарастающее возбуждение, Катсуро отнял руку и задумчиво посмотрел на пальцы, обагренные кровью брата. Потом перевел взгляд на его лицо и увидел, что оно исказилось от боли: красивая горькая складка внезапно резко обозначилась между прямых бровей Исами, разбивая их гневный рисунок, а в его глазах заплескалась мука, на время затопив собой ненависть.

– Думаешь, я взял тебя в плен, чтобы просто убить и затем занять твое место на троне? – спросил тогда Катсуро, пристально глядя брату в глаза и медленно вытирая пальцы о его голую грудь, тяжело вздымавшуюся от перенесенного страдания.

***

– Ну почему же, просто… – процедил Исами, мрачно покосившись на кровавые полосы на коже. – Помучить для начала, а потом убить.

Катсуро в ответ лишь снисходительно улыбнулся, поднялся с колен и взял со стены факел.

– Ошибаешься, – и так странно посмотрел на него, что у Исами вдруг противно заныло от не доброго предчувствия сердце. — Я вовсе не хочу убивать тебя, братец. Это не доставит мне того удовольствия, на которое я рассчитываю всякий раз, думая о тебе. А думаю я о тебе так же часто, как и ты обо мне…

И он усмехнулся, а его устремленный на Исами взгляд при этом еще больше потемнел и странно потяжелел, налившись совершенно не знакомым пленнику выражением, которое, однако, произвело сильное впечатление, окончательно смешав в его голове мысли о своей возможной ближайшей судьбе.

– О чем ты говоришь? – с вызовом, чтобы прогнать сковавшее его недоумение, спросил Исами.

– Скоро узнаешь, — вновь усмехнулся Катсуро, шагнув к выходу, — Хотя мне будет немного жаль разбивать твою веру в то, что я веду эту войну лишь затем, чтобы занять место, которое, между прочим, принадлежит мне по праву. Ведь ты с таким вдохновением сражался со мной именно по этой причине. Надеюсь, правда не сильно расстроит тебя.

Он отпер окованную железом дверь и уже на пороге замер. Словно бы внезапно вспомнил кое-что важное:

– И кстати, братец! Чтобы уберечь тебя от изматывающих мыслей о побеге или невежливом обращении с моими слугами, я должен сказать тебе, что мерзавец Тао не только предал тебя и нанес тебе эту пустяковую, но досадную рану. Он был так любезен, что помог моим воинам найти дорогу к той пещере, где ты так не осмотрительно спрятал от меня свою семью на время осады вашей крепости моим войском.

Услышав последнее, Исами на миг замер, даже перестав дышать от потрясения. Это было слишком.… Клокочущая волна неконтролируемой ярости поднялась в его груди, затопив разом все прочие чувства и даже покусившись на его способность мыслить трезво. Он что есть силы рванулся к стоящему совсем близко Катсуро. Решетка, к которой были прикованы его руки, громыхнула. Прутья застонали, прогибаясь, но выдержали этот чудовищной силы отчаянный рывок. И в следующее мгновение Исами отбросило назад не менее сильной волной боли в вывихнутых руках и в боку.

– Что ты с ними сделал? – прохрипел он, едва обретя способность говорить, устремив на брата безумный взгляд человека, который желает сейчас лишь одного – вцепиться своему врагу в горло.

– Ничего, – ласково ответил Катсуро, с нескрываемым восхищением разглядывая брата, – Лишь исправил твою ошибку. Таким красивым и знатным женщинам не место в убогой пахнущей сыростью пещере. Сейчас они в более уютном месте, и, уверяю тебя, это место не менее надежно, чем та пещера. А может даже и более.… И не смотри на меня так. Я их и пальцем не трону. Надеюсь, за это ты будешь мне благодарен?

И с этими словами Катсуро наконец-то вышел из темницы, оставив пленника в темноте и наедине со своим гневом и мыслями.

***

До вечера следующего дня никто не тревожил его. Лишь приходил лекарь. Молчаливый, печальный человек. Он принес ему обычной тюремной еды – кувшин с водой и кусок хлеба. Потом молча сел рядом с пленником и, тщательно омыв его кровоточащий бок, смазал каким-то снадобьем и перевязал. Напрасно Исами задавал ему вопросы. Напрасно просил помочь. Лекарь не разговаривал, лишь бросал на пленника короткие виноватые взгляды. И Исами, наконец, решил, что он глухонемой, и оставил его в покое.

А когда он ушел, пленником овладели переживания за судьбу своей семьи – людей ни в чем не повинных, которые не должны были пострадать в этой чужой для них вражде. И, тем не менее, пострадали. Он не смог уберечь их от искусной ловушки, в которую так долго заманивал его ненавистный Катсуро! Брат не пожалел на это двух лет. Именно два года назад случай свел Исами с человеком по имени Тао. Мог ли он подумать, увидев беднягу, умирающего на лесной дороге от стрелы неизвестных разбойников, что это – ловушка? Что рисковавший жизнью неизвестный – шпион Катсуро. Мог ли он подумать, что Катсуро зайдет так далеко, что позволит Тао выдать своему новому предводителю и спасителю Исами сведения о намеченных нападениях вражеских отрядов на отдаленные мирные поселения его подданных, жертвуя своими людьми ради того, чтобы Тао втерся младшему брату в доверие? Мог ли он предположить, что Катсуро пойдет на такие жертвы? Что сможет в течение двух лет хладнокровно выжидать, с помощью безупречного предателя Тао постепенно и незаметно затягивая петлю вокруг его шеи?

Это было так не похоже на старшего брата. Он всегда был скор на расправу, не сдержан и предпочитал действовать открыто. Оттого отец и не выбрал его своим приемником. Исами считал, что слишком хорошо знает его, и это его погубило. Как должно быть ликовал Катсуро, когда его план сработал – когда он, Исами, настолько доверился Тао, что поручил ему доставить в укрытие самое дорогое – свою семью. И почему? Потому что тот же Тао принес ему весть о готовящимся нападении. И всё это оказалось ложью искусного предателя! Он сам отдал в руки Катсуро жену и их еще совсем маленькую дочь! А потом едва не отдал ему же и свою жизнь, позволив Тао охранять его сон в ночь, когда они ждали нападения людей Катсуро на крепость. Благо, собственные инстинкты нельзя купить никакой ложью.

Исами с горечью вспомнил ту роковую ночь перед битвой, когда Тао под предлогом караула остался подле него, в спальне. Засыпал Исами не тревожась ни о безопасности своей семью, ни о своей собственной, а вот проснулся посреди ночи, от чувства острой тревоги за свою жизнь. Он пропустил всего один удар ножом в бок от Тао. Второго удара не последовало – Исами убил предателя, даже не успев рассмотреть, кто напал на него. Смотреть было некогда – в следующее мгновение из темноты комнаты на него со всех сторон уставились наконечники стрел, заскрипела натягиваемая тетива. И потом на свет вышел Катсуро собственной персоной. Он улыбался…

Это было последнее, что запомнил Исами, перед тем, как потерять сознание от сильного удара сзади по голове.

Очнулся он уже в темнице. Но собственное положение не беспокоило его так, как судьба его семьи. Всё что он мог, это поверить словам брата, что дорогие ему люди сейчас, по крайней мере, не страдают от издевательств. Но это было слабым утешением, и он казнил себя за то, что не уберег жену, которой клялся охранять её покой, и своего ребенка.

Хотя между ним и его Аир не было той любви, что обычно бывает причиной брака, Исами, тем не менее, относился к ней с уважением и почитал, как свою супругу. Аир была дочерью правителя соседского, очень могущественного клана. Этот брак скрепил союз двух родов. Исами пошел на этот шаг, ведомый доводами рассудка, с равнодушным сердцем, потому что со дня гибели его возлюбленной, прекрасной Лин, оно было пустым и не способным на нежные чувства к другим женщинам. И до самого рождения дочери оно оставалось мертвым, восприимчивое лишь к образу Катсуро.

Да, лишь его воспоминания о старшем брате заставляли сердце биться быстрей от страстного желания отомстить тому, кто причинил ему столько горя. Ведь Катсуро был тем, кто убил его Лин. И Исами был уверен – из-за гнева на решение их отца после смерти передать трон младшему сыну, а не ему. Ведь он видел, как был разгневан Катсуро, по своему обыкновению не пожелавший даже подумать над причиной, побудившей отца поступить так. А причиной был его неспокойным, себялюбивый нрав. И отец не хотел своему народу такого правителя, выбрав для этого своего второго сына – рассудительного и уравновешенного. Отец часто говорил Исами о своем намерении сделать это еще при жизни. Говорил об ответственности, о самодисциплине и чувстве долга правителя перед народом. Говорил о недопустимости правителю поощрять в себе развитие каких-либо иных сильных чувств, кроме искреннего желания посвятить себя высокому делу служения своей земле. Исами всегда был внимателен к этим наставлениям. Из уважения к отцу он уважал и его выбор. Катсуро же всё делал наоборот. Был жаден до жизни в её крайностях, а смирение и законы презирал, как ненужные сыну правителя условности. И потому тут Катсуро проиграл своему младшему брату, с которым с самого детства соревновался во всем.

Соревнование… Это началось у них, как мальчишеская игра, но впоследствии переросло в общих на двоих язык общения. Кто больше любит отца, кто лучше владеет кинжалом, кто быстрее найдет в лесу лисью нору, кто первым добежит до озера, кто окажется сильней в борьбе на руках и тому подобное. Сначала эти отношения увлекали Исами. Он с азартом отдавался им. Но со временем и под влиянием наставлений отца вечное противостояние с братом, его растущая жестокость и взрывной нрав, тычки и подначивания стали его напрягать, сбивать с толку, пока вконец не взбесили. И он стал избегать его общества, чем, к своему удивлению, несказанно разозлил его. Ну а когда отец, умирая, завещал престол ему, Катсуро и вовсе впал в ярость. И покинул крепость, уехав в неизвестном направлении. Исами, смущенный реакцией Катсуро, поначалу пробовал искать брата, чтобы примириться с ним. Очень ему был не по душе его отъезд. Ссоры он такой не хотел. Но, во время поисков он встретил Лин, и впервые влюбился, да так сильно, что забыл и о поисках, и о брате. Вспомнил он о нем лишь, когда жизнь его невесты оборвалась от руки Катсуро. И с тех пор не забывал ни на миг. Даже когда в его жизни появилась другая женщина, и даже тогда когда эта женщина родила ему ребенка. К тому времени между братьями и их кланами уже давно шла война. И количество нанесенных друг другу ударов уже давно перевалило за грань допустимого, того, что можно забыть и простить. Не одна Лин, целые поселения, простые жители обоих враждующих сторон заплатили своими жизнями за эту обоюдную ненависть.

Но сколько они не бились друг против друга, до сих пор ни одному не удавалось победить. Годы совместного обучения военному делу у одних и тех же учителей давали о себе знать: оба только и делали, что предугадывали ход мыслей друг друга, потому стычки между их воинами всегда выходили жестокими и кровавыми. Ни тот, ни другой не могли застать своего противника врасплох еще и потому, что былая их дружба оставила в памяти каждого много знаний о характере своего врага и его манере мыслить и принимать решения.

Видимо, Катсуро думал об этом, и потому пошел на хитрость ему совсем не свойственную. И потому она удалась. Наверное, стоило переломить себя и заставить ждать так долго, чтобы в конце с кривой ухмылкой опуститься перед плененным врагом и, пристально глядя ему в глаза, погрузить свои пальцы в его теплую кровь… Наверное, оно того стоило…

Исами тяжело перевел дыхание и поднял голову: в крохотной дыре между камнями (окном это назвать не поворачивался язык) слепая темнота стала понемногу светлеть. Он просидел у решетки всю ночь, не сомкнув глаз. Сон и не думал приходить. Тревога за жизнь семьи, затекшее тело и онемевшие по самые плечи связанные руки – плохое средство от бессонницы. Да еще и будоражащие воображение последние слова брата о том, что убивать он его никогда и не собирался, а что собирался делать с ним, он, дескать, скоро узнает. На ум приходили пытки каленым железом и тому подобные издевательства. Исами помнил, с каким удовольствием брат разглядывал его лицо, пока он приходил в себя от тычка в раненный бок. Вполне возможно, что немой лекарь зря старался, и утром за ним придут, чтобы уже как следует поизмываться, и тогда одной царапиной он не отделается.

Исами невольно содрогнулся от этих мыслей. И чтобы не мучить себя пустыми попытками угадать свою дальнейшую судьбу, принялся обдумывать возможность побега. Просто, чтобы не чувствовать себя до такой степени беспомощным. Конечно, ни о каком побеге сейчас не могло быть и речи. Он пока не знал, где Катсуро держит его семью. Но думать о том, что ты мог бы сделать сам, все же лучше, чем о том, что могут сделать с тобой другие.

***

Катсуро так же не спал той ночью. Он стоял у окна своих роскошных покоев, в белоснежной льняной тунике, накинутой на голое тело, и задумчиво смотрел в ночь, мечтательно улыбаясь.

Длинные пряди его волос ниспадали на плечи, тяжелые и влажные после купальни. Капли срывались с их острых концов и стекали по тонкой ткани одежды, приникая под неё, обжигая прохладой кожу, горевшую, словно от лихорадки, предвкушением задуманной им игры. Задуманной еще много лет назад. Игры, ради которой он затеял эту войну. Игры, которую вел с самого детства, только не осознанно и потому безрезультатно.

Его младший брат оказался на редкость упрямым и не далеким. Но и он сам не сразу понял, что нужно изменить, чтобы дело пошло на лад, когда отношения между ними разладились. Внезапная любовная болезнь Исами, его дурочка Лин, бросившаяся между ними и напоровшаяся на его меч стала для него настоящим подарком, чудовищным, но все же подарком, разом направив все помыслы младшего брата в нужное ему русло – то есть на него. Надолго избавив от равнодушия. Дальше он, Катсуро, лишь поддерживал в нем огонь, развязав войну. Да подбрасывал в этот огонь время от времени свежий уголь – то захват пограничного селения, то разбой на главном торговом тракте, то поджоги полей…

 И Катсуро радовался каждый раз, когда Тао доносил ему, что при одном лишь упоминании о своем старшем брате, вечно спокойный Исами вспыхивает. Что ни его жена, ни ребенок, ни кто бы то ни было ещё, не возбуждает в нем таких сильных чувств.

Катсуро потирал руки и улыбался. Он был доволен: их любимая когда-то обеими игра не прервалась. Лишь из щенячьей возни в пыли ученической площадки для кулачных боев перешла в войну между двумя землями. Он лишь предложил… Лишь немного напомнил о том, что когда-то так нравилось обоим. Лишь убрал с дороги совершенно лишнюю в таком деле Лин. И Исами проглотил наживку, даже не подавившись. Всегда такой сдержанный, правильный до отвращения, ответственный, верный заветам отца, после смерти этой дурочки, он, наконец-то, стал уделять своему старшему брату достойное внимание. И Катсуро даже нравился его горький привкус. Привкус яростного желания отомстить ему за смерть Лин.

Не все ли равно, какую причину придумает для себя младший брат, чтоб оправдать эмоции «недостойные правителя»? Те самые, из-за которых ему, Катсуро, отказали в законном праве наследовать трон! «Сын мой, ты слишком горяч. Чувства твои слишком сильные и самолюбивые, они управляют твоими поступками, а это очень плохо для вождя» — так сказал ему отец. Любопытно, сказал бы он тоже своему «хорошему» младшему сыну, который втянул столь любимый им народ в войну ради собственной жажды мести? Сказал бы… Отец просто не видел, как видел всегда он, Катсуро, что между ним и Исами нет никакой разницы, кроме разве что притворства. Исами притворялся благоразумным перед отцом и самим собой искусней его. Если бы одной из их игр не была борьба за лишнюю похвалу отца, стал бы Исами сдерживать свой истинный нрав, проявляя столь угодное их отцу благоразумие?

Катсуро невольно усмехнулся, вспоминая их общее отрочество. Время, когда молодая кровь гуляла в их жилах со все еще детской бесшабашностью, но уже с недетской страстью, заставляя сообща искать приключения поопасней. В те времена, увлекшись, могли они с братом зайти так далеко в лес, что ночевали прямо там, рискуя быть найденными кабаном или стаей волков. Или, не слушая предостерегающие окрики учителей, могли сцепиться на учебном поединке так жестоко, словно бы жизнь каждого зависела от победы в нем.

Золотое было время. Катсуро был тогда по-настоящему счастлив. И мог поклясться, что и Исами – тоже. Но вот только, быстро прошло оно. Слишком быстро понял Исами, каким надо стать и от чего избавиться, чтобы заслужить доверие отца, а потом – и его трон. И как понял, так день за днем стал проявлять благоразумие – отказывать своему брату в еще вчера любимых им забавах и приключениях, называя их надоевшей ему глупостью.

***

Тихо подошедшая молодая женщина в одеждах иноземки с иссиня-черными вьющимися распущенными волосами ниже пояса отвлекла Катсуро от мыслей, деликатно тронув его за рукав туники.

— Мой господин… — промолвила она голосом, который взволновал бы любого мужчину волшебным сочетанием звуков, текущих, словно вода, и одновременно обжигающих, словно огонь.

Катсуро обернулся к ней, ласково улыбаясь:

– А, это ты, моя славная Мира!

Женщина чуть улыбнулась в ответ, отпуская свои газельи черные, как ночь, глаза:

– Мой господин, всё готово, – прожурчала она в ответ на его вопросительный взгляд, – Я сделала всё, как требуется. Застлала ложе прохладным шелком цвета черного жемчуга, как вы любите. Завесила его тонкими прозрачными тканями. Поставила по углам высокие кованые треноги и налила в них масла. Устала пол мягкими шкурами…

–  А напиток? Ты приготовила его?

Мира кротко кивнула.

Задрапированная в ярко-алые ткани с золотой вышивкой, невысокая, но крутобердрая, с гладкой оливковой кожей, с тонкими изящными запястьями всегда украшенные множеством тонких позвякивающих браслетов, и с плавной походкой… Она была очень красива. Но не за её красоту Катсуро выкупил её из рабства в одном из восточных портов.  До того, как стать рабыней, Мира воспитывалась в одном храме на не известном острове, затерянном в океане, где служили только женщины. Они поклонялись странной языческой богини, якобы дарящей своим жрицам чарующий голос и умение возбуждать в мужчинах страсть парой умелых прикосновений. Очень много о любовных утехах знала Мира. Знала и умела. Она знала, какое масло нужно разогреть в лампе, чтобы его аромат возбудил даже самого холодного или несговорчивого любовника. Знала и рецепты разных любовных напитков. Умела, по её словам, так управляться со своим телом, что мужчина, легший с ней, мог испытать высшее удовольствие несколько раз подряд, при этом ни разу не пролив и капли своего семени. И много еще чего такого умела Мира, о чем пока не успела рассказать своему новому господину. И вот за эти умения Катсуро и выкупил её, и привез в свою крепость, потому что именно тогда у него родилась идея, как продолжить его игру с Исами так, чтобы, наконец, закончить её правильно.

Катсуро пообещал Мире свободу в обмен на её услуги. Мира была благодарна ему за то, что спас от незавидной участи рабыни, и конечно же согласилась помочь ему в любом деле. И всё из той же благодарности она не раз предлагала Катсуро лечь с ней, уверяя, что она сможет доставить ему такое удовольствие, о котором он даже и не помышляет.

– Моя славная Мира, – всякий раз говорил ей на это Катсуро, ласково погладив её по струящимся волнам волос, — Я охотно верю тебе, но лечь с тобой не могу. Все мои мысли и чувства сейчас о другом человеке. С ним я желал бы лечь, и это желание во мне так сильно, что боюсь не смогу я забыться в твоих объятьях.

Мира тогда кивала и оставляла его в одиночестве. Но спустя время снова предлагала ему себя:

– Мой господин, позволь мне хотя бы попытаться утолить твое желание! Пусть на время, не насовсем. Ты был добр ко мне, и я хочу отплатить тебе той же монетой. Мои покои рядом с твоими, и я иногда не сплю и слышу твои стоны. Я же вижу, как ты голоден. Неутоленная страсть сжигает тебя.

Но Катсуро отказывал, хотя ему нравилось, как Мира говорит – витиевато, но искренне. И, в конце концов, Мира перестала беспокоить его напрасными предложениями.

Вот и сейчас она лишь вопросительно взглянула на него.

– Завтра Мира, – ответил на её взгляд Катсуро, привлекая её к себе и касаясь её чистого высокого лба легким поцелуем, – Завтра я начну утолять свою страсть. А ты начнешь исполнять свое обещание.

Женщина склонила голову в знак согласия. На мгновение прижалась к своему господину всем телом, потом так же быстро отстранилась и покинула его покои.

Катсуро с улыбкой посмотрел на колыхнувшуюся тяжелую ткань полога, занавешивающего вход.

– Завтра… – повторил он шепотом самому себе, и прикрыл глаза, чувствуя, как от предвкушения скорого наслаждения привычная сладкая судорога что-то мягко стиснула в груди. Где-то очень глубоко.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.