Попаданцы — Часть 2. Глава 4.

Часть 2. Жуков. Глава 4: У Её Высочества проблемы…

Голова — не жопа, завяжи да полежи. Я открыл глаза и обшарил нервным взглядом комнату. Потом — себя. М-да… Точно по инструкции: лежу на чужой кровати с привязанным к голове холодным компрессом. Комната маленькая, простая, но чистая. За резным оконцем — день. У резного оконца — торчит Хатим Тей и что-то высматривает на улице… Так… А где..? Ой!

Миловидное личико принцессы, обрамленное иссиня черными локонами и всякими золотыми побрякушками, маячило прямо перед моим лицом, как лампочка на допросе.

— Оклемался, Похотливый Шакал?

— Оклемался, Шахрезадница.

Можно сказать, что трубку мира мы с ней выкурили.

— О! Добрый ходжа, Са-Аша! Как я счастлив, что ты жив!— тут же со всех ног бросился к моей кровати чертенок…

— Я тоже рад… Что ты делаешь, дурья твоя башка?!

Дело в том, что Хатим Тей с места в карьер стал лобызать мои ноги!

— Прекрати сейчас же… Тьфу, пакость какая!

Я еле оттащил его. Хатим Тей нахмурился. А тут еще и чучмечка внесла свою лепту.

— Так! — она встала, уперев кулачки в стройные бедра, и смерила меня категоричным взглядом. — Раз уж ты отошел, Похотливый Шакал, лучше тебе сразу уяснить две вещи. Первое! Я не Шахрезадница! Мое имя Гяура. И второе! Я тебя не просто так приобрела. Я тебя выкупила. Ты поедешь со мной и на мне женишься!

У меня просто глаз выпал от неожиданности! Нет, она, конечно не урод, даже очень красивая, но…

— Хатим Тей, выйди на минутку.

— Но, ходжа…

— Я что сказал!

Пацаненка как ветром сдуло.

Я сел на кровати и посмотрел на нее с плохо скрываемым негодованием. Гяура тут же подняла глазки к потолку и стала как ни в чем не бывало поправлять на шейке бусики. Типа, не при делах, да? Ну хорошо же!

— Я чего-то не понимаю? Тогда просвети меня, любезная принцесса Гяура.

Чучмечка в ответ презрительно выпятила нижнюю губку и уточкой поплыла к сваленным на скамье сумкам, где и приземлилась.

Тишина стояла минут пять: Гяура старательно перебирала содержимое своей торбочки, а я созерцал сие и ждал, когда голова пройдет окончательно. Тогда я преспокойно встану и уйду прочь от нее и ее бредовых идей насчет нашей совместной жизни. А то раскатала тут губу..!

— Чего развалился?! Вставай и неси мои вещи в конюшню — там моя лошадь. Приладишь вещи к седлу и возвращайся — понесешь меня и посадишь на лошадь!

А, подала-таки голосок!

— Слушай, деловая колбаса, может, чтоб два раза не бегать, я эту лошадь тебе сюда принесу? И грузи ее после, чем хочешь!

“Деловая колбаса” сперва малость удивилась, а потом рассердилась и как давай мне на уши приседать…

— Да ты..! Да я принцесса! Мне самой ничего делать не положено! Тем более, что я сама ничего делать не хочу, понял?! И к тому же у меня как-никак есть для всякой грязной работы раб! И этот раб — ты! А если ты будешь противиться моей воле, то я немедленно велю высечь…

— …мое имя золотыми буквами у себя над унитазом? — перебил ее я, уже вовсю потешаясь над этим разгневанным мышонком, — А что, сейчас это модно!

— Нет!.. Не путай меня. Я хотела сказать.., —  одновременно злая, сбитая с толку и красивая чучмечка — это что-то! — Я тебя побью!

И она кинулась на меня, потрясая кулачками! Ой, ха-ха, не могу! Умора ходячая… Ладно. Время поприкалываться!

— Хочешь подраться? Отлично! Я тоже непрочь! — я соскользнул с кровати и замер в позе вратаря.

Видимо, поза вратаря показалась ей крайне зловещей, потому что, добежав до меня, эта начинающая звезда уличного реслинга, так ни разу и не замахнувшись, округлила от ужаса глаза и резко сиганула к выходу! Но там ее задержали. В смысле дверь распахнулась, и Гяура вляпалась в эту вездессущую троицу.

Какие люди! Верблюд и его прихлебалы! Кстати Верблюд очень предусмотрительно сцапал принцессу одной левой, а правой взялся за рукоять своего ятагана. Террорист хренов!

— Салют славным работникам работорговли! — начал я ломать комедию, сообразив, что заявились эти типчики не о погоде поболтать. — Чего приперлись?

Верблюд криво усмехнулся и, покосившись желтым глазом на впавшую в ступор Гяуру, отбрил:

— Да по твою душу, Шакал, и приперлись. Продал я тебя, смотрю, а владелица-то твоя одна, без охраны. Вот я и подумал, что опасно будет оставлять столь хрупкую гурию один на один с таким демоном, как ты.

— Выкрадешь и перепродашь меня, что ли?

— Ага. — просто просиял этот гад. — И кстати, — поспешил он добавить, заметив мое движение. — я бы на твоем месте на меня не обижался, а то и я на твою гурию обижусь.

И он подмигнул Гяуре левым глазом. Та, вникнув, красноречиво выпучила на меня глаза. А что я?!

— Кончай шухер наводить, лох ушастый! — я внаглую заложил пальцы за ремень и изобразил презрительный прищур. — Гоп-стоп мне твой левый по барабану. Запал на девочку? А чё, она чувиха центровая. Ну так какие проблемы? Взял и отвалил!

И я, демонстративно отвернувшись от офигевшей компании (самой офигевшей была принцесса), неспеша зашагал к кровати…

— Батырхан, Турбат! Взять его!

Взять меня?! Поздновато опомнились, товарищ Верблюд! Я резво схватил валявшийся на кровати свой компресс (по правде говоря, я за ним и направлялся) и с разворота запустил им Верблюду в лицо! Уж и не знаю, что там было завернуто в тряпочку (может кусок замороженного мяса или кусок льда?), только вырубил он этого Чикотилу вчистую. Его даже, отцепив от венценосной заложницы, унесло за дверь! Гяура с визгом метнулась в сторону.

— Попутного ветра! — мстительно кинул я ему вслед и развернулся к прочей братии. — Ну чё, Махмедовичи? Налетай!

Ну, думаю, сейчас ка-а-ак налетят, а я их ка-а-ак…

Махмедовичи, однако, налетать не спешили. Они решили действовать медленно: молча переглянулись и стали крадучись окружать мою персону с двух сторон. Осторожничают, гниды! Хотя… Если как следует вглядеться в их глубокомысленные глаза, то кроме дебилизма, садизма, исламизма и прочего изма без труда можно прочесть и мою незавидную участь. Хм…

Осторожность — это, конечно, хорошо, но… Зачем же тормозить события? И так задолбали меня своим рабством в стельку, мало того, они еще бессовестно транжирят мое время и испытывают мое терпение! Поколбасились и разошлись! Нет же, крадутся, блин, крадутся, крадутся… Притомили!

— Короче, братва, деремся или как? — не выдержав, спросил я у подкрадывающихся. — Тогда кончай сопли морозить! Налетай!

На сопли первым обиделась волосатая шкафина с бородой Садама Хуссейна — Турбат. Он замахнулся кулаком, метя мне в голову.

— У-у-у-у! — прогудел его кулак над моей макушкой.

— Ы-ы-ы-ы! — заыкал Турбат, отскакивая на одной ноге и потирая колено другой.

— Что, больно? — сделав участливое лицо спросил я. — Это кариес! Прошвырнись к дантисту, чурка!

— Щякал! — это уже Батырхан, лысый, потный и…

Щербатый! Гордо торчащие из его рта очаровательные пеньки и закорючки временами выдавали художественный свист! Так, насвистывая и пыша злобой (и запахом пота), он стал осыпать меня градом ударов… М-да, обстановочка явно оживилась…

Поймав момент, я поднырнул под его руку, нанес три быстрых коротких удара по корпусу и… получил неслабый удар сверху по плечу. Ох, ты! Похоже их жиромышечный каркас так просто не пробьешь!

— А-а-а-а! — торжествующе заорал Турбат, видя как я потираю плечо, и присоединился к Батырхану.

— Бэ-э-э-э! — процедил я сквозь зубы и подпрыгнул.

Мне как-то сказали, что в прыжке ногами я владею недурно. Похоже, ребята этого не знали. А зря! Когда здоровье у тебя одно, надо знать!

От двойного удара ногами Батырхана унесло в одну сторону, Турбата — в другую, а меня, соответственно, — по инерции в третью. Упав, сделав кувырок назад с выходом на руки и встав на ноги, я прыгнул к близлежащему — Турбату.

— Тюрбат, стюкни его по баське, оглусы! — заливался Соловьем-Разбойником Батырхан, барахтаясь в углу с какой-то вазой на голове (как он умудрился в нее попасть?).

От его слов меня просто перекосило! По баське?!! Оглусыть?!! Меня?!! Опять?!! Да у меня только без пяти минут как перестала трещать голова от их уникального метода общения с продаваемыми в рабство!.. Далась им моя башка! Вот опять — снова-здорово! Оглушить, оглушить… Меня передернуло от нахлынувшего негодования и всплывших в памяти картинок прошлых моих оглушений, и я, бурля праведным гневом, зарядил Турбату кулаком в челюсть!

Он был уже на ногах, он весил где-то под центнер, но, как вы сами догадываетесь, это его не спасло. В смысле, его полет был на редкость красив и безупречен!.. Чего нельзя было сказать о приземлении.

Этот… к-хе… любитель оглушать… аккуратненько попал в тазик с водой, а висевший над ним ковшик, упав ему на голову, издал приятный мелодичный звон (или это голова Турбата издала?…). И тут меня осенило! Бронзовый, с резной ручкой, украшенный замысловатой вязью иероглифов и линий… Классный дуршлаг! Крепкий… Наверняка крепче, чем “чайники” этих злобствующих титанов рестлинга… Куда я клоню? А что, не ясно?

Я перехватил добротную ручку моего новоиспеченного орудия страшной мести поудобнее — ну, держитесь, черти!.. Дальше все было мило и весело, как в детской считалочке.

— Дзынь! — глаза у Турбата как-то странно сошлись на переносице и разошлись.

— Дзун-н-н! — прелестная утварь работы неизвестного мастера встретила подскочившего сзади Батырхана, что называется, лоб в лоб!

Забавные звуки эти “дзынь” и “дзун”! Этакие своебразные I. Q.[1] моих обидчиков. На мой взгляд, не внушающие оптимизма…

— Ну что, пупсики?! Как вам нравится меня оглушать?

М-м-м-м! — промычал Турбат, безуспешно пытаясь сфокусировать на мне свои пострадавшие диоптрии.

С-с-с-с-с! — просвистел Батырхан, потирая лысину.

—  С-с-с-с-с! — бессовестно передразнил я эту дефектную жертву логопеда. Жертва побагровела от злобы.

…Дзынь-дзун! Дзынь-дзун!…

Теперь суровый мордобой стал сильно смахивать на сценки из мультфильмов: Батырхан и Турбат что есть духу рвали от меня когти, завывая и прокладывая уже сотый круг по периметру комнаты в лучших традициях спидвейевских гонок, а я со злобным и мстительным выражением на лице, знай себе погонял их, от души работая ковшиком. В воздухе завис радостный перезвон…

Однако, отрывался я таким макаром недолго. Видимо раздолбай ковшом по голове помог-таки душке-Батырхану достичь состояния самадхи[2], потому что он, проносясь в сто первый раз мимо двери, наконец, увидел в этом гениальном изобретении зодчих спасительный выход наружу! Туда и ломанулся. За ним с воплем “ой-ё-ё-й”, чуть ли на четвереньках бросился Турбат. Та-а-ак, становится интересно. Короче говоря, я следом. И тут случается маленький конфуз. Упс! — они застряли! Да-да, именно, застряли. Ну не предназначены стандарты дверных проемов  для столь обширных габаритов человеческого тела. А это, ой, как мне на руку! Точнее, —  на ногу!

Х-х-ха-а-а! С выдохом, я прямым ударом ногой помог им попасть в коридор. Вывалившись из дверного проема, они бросились к выходу. Но тут их опять настигла подножка судьбы. В прямом смысле. Турбат и Батырхан, споткнулись о распростертое на полу тело своего хозяина и синхронно изобразили падающий истребитель. Бум-м-м! М-да-а-а, масса помноженная на ускорение… Если бы это здание сейчас развалилось, я бы не удивился, столько шума они произвели.

Дзынь! Дзун-н! Очнулись, родимые? Ну, к выходу, к выходу теперь!

Дзынь-дзун, дзынь-дзун!.. Увидеть яркий, теплый свет полуденного солнца работорговцам не удалось — я их задолбал. В прямом смысле этого слова! Последний дзынь-дзун по бубнам у самого выхода, и они, закатив глаза (у них, наверно, здесь это форма наивысшего удовольствия), всем чохом опрокидываются в предынфарктном состоянии бесформенной кучей к моим ногам.

Ну, вот и все! Моя месть удалась на славу!

Я бросил погрустневший взгляд на этот “апофеоз битвы против ковшика”, развернулся и пошел бодрым шагом в комнату.

— У-у-у-у!.. Ы-ы-ы-ы!.. Ух, Похотливый Шакал, шайтан тебе в задницу!.. Чума на весь твой род… — вдруг раздалось внизу невнятное бормотание.

Я удивленно посмотрел на стонущий объект… Верблюд неспеша отходил от своего коматозного состояния. Он глупо лупал мутноватыми глазами и пытался приподняться на локтях…

Наши взгляды встретились. Я подарил ему злорадную улыбочку и убедил полежать у порога еще эдак с часик, засандалив ему ковшом возмездия по маковке. Тук! Хм… У этого I. Q. поболя будет… Оно и понятно — начальник, как-никак…

* * *

После того, как я отключился на площади, Гяура наняла каких-то местных молодцов, и они меня отбуксирили за пару ее золотых подвесочек в ближайшую чайхану, где я и очнулся. Об этом мне поведала сама принцесса, которая после продемонстрированного ей резвого мордобоя во имя защиты ее высочества вообще резко подобрела, сменила гнев на милость и даже снизошла до объяснений насчет моей скоропалительной женитьбы на ней, хотя первым делом я выяснил, каким макаром здесь очутился Хатим Тей. Оказалось все очень просто: Гяура наткнулась на оборванца еще в Джамбуре, когда проводила местный соцопрос на предмет поимки меня, и Хатим Тей ей все разболтал про работорговцев, ну и за одно предложил свои услуги в качестве проводника. Так эти двое нашли друг друга, а потом и меня тоже.

И теперь мы все трое сидели в нижней зале приютившего нас древнеазиатского отельчика, трапезничали и… общались. В смысле, собственно общением была занята только Гяура, в порыве вдохновения вообще отодвинувшая тарелку в сторону, Хатим Тей же сосредоточено наворачивал за обе щеки, явно наедаясь впрок, а я являл собой нечто вроде золотой середины, потому что, окончательно оголодав, но не желая выглядеть неблагодарным слушателем, я единственный умудрялся и слушать, и кушать, рискуя подавиться очередным куском, потому чта чучмечка иногда выдавала такое…

— …И, главное, моему папе совершенно не понятно, каким образом ты попал ко мне в спальню! — взахлёб тарахтела принцесса, увлеченно размахивая руками в опасной близости от моего лица. — Постороннему вход в мои покои запрещен под страхом смерти! И папа, поразмыслив, решил, что ты — мой тайный возлюбленный, я, мол, тебя ото всех прятала…

— Подожди!— я умудрился-таки перехватить ее кисть в миллиметре от своего носа. — А то, что ты приказала страже своего возлюбленного схватить, а отцу — вообще прикончить?

Невозмутимо жующий Хатим Тей при моих последних словах подавился куском мяса.

— А это пустяки! — Гяура выдернула свою руку и задирижировала ей еще пуще прежнего. — Папа решил, что мы с тобой просто немного повздорили, ну, и я капельку погорячилась…

— Капельку?! — мигом рассвирепел я, вспоминая свое пике из окна в кусты. — Да меня из-за твоего “капельку” чуть не порешили на месте!

— Сам виноват! На кой дэв тебе понадобилась моя спальня?! Чего вообще ко мне приперся?! — давай в обратку наезжать Гяура, вспыхивая по самые уши. — Я целомудреннная дева или шваль подзаборная?!

— Ты — целомудренная дева, а он — славный ходжа! — кинулся нас разнимать Хатим Тей. — И оба вы таки-и-ие мудрые…

Мы резко заткнулись и разом посмотрели на маленького льстеца. Что ж, крыть было нечем… Один-ноль в его пользу.

— Вообщем, папа воспринял все последующее как мою небольшую размолвочку с возлюбленным по причине его нежелания взять меня в жены. — остыв, будничным тоном резюмировала принцесса, между делом поправляя на пальчике перстенек.

— А почему не наоборот? По причине твоего нежелания выходить замуж…

Гяура вперила задумчивый взгляд в потолок и, повертев между пальцами бусики на изящной шейке, протянула медовым голоском:

— Ну-у-у… Я… это… вредная. — и поспешно добавила, заметив, как у меня вытянулось от удивления лицо. — То есть прочие женихи хотели видеть во мне кроткую и милую овечку, а я… Короче, все сбежали!

— Все?! — у меня кусок застрял в горле. Нет, если эта волоокая прелесть заправляла своими сужеными как пыталась заправлять мной, то есть манером: “Эй, чё встал? Подай! Принеси! Пошел вон!”, то их массовой миграции из-под ее каблучка удивляться не приходится. Однако, это значит, что…

— Недостойные называть себя мужами бежали прочь, ослепленные твоей красотой и убоявшиеся твоей мудрости, о наипрекраснейшая из дев!

Это Хатим Тей. Интересно, такое витиеватое вранье — это у него от избытка ума или от его недостатка?

— Какой милый малыш! — похоже, Гяура заглотнула наживку не поперхнувшись. — Я подозреваю, что именно так и было. Правда, кроме всего прочего, Кабул был просто жирной неповоротливой бочкой и не хотел каждое утро кукарекать, стоя на самой высокой башне нашего дворца, а было бы так весело; Файзабат корчил из себя важную особу и сильно упирался, когда я примеряла на него шутовской колпак, а ему так шло; Гасан был слишком волосат для человека и слишком лыс для обезьяны, поэтому я посоветовала ему, наконец, определиться, а он, дурак, обиделся; Рудбару не нравилось каждую ночь стоять у меня под дверью и охранять мой драгоценный сон; Бартыну не хотелось с утра да вечера отгонять от меня насекомых; Асмару — сдувать с меня пылинки и будить меня веселым хрюканьем; Дубаббу…

— Хватит! Я, конечно, подозревал, что у вас в семейке не все дома, но чтоб процветал такой заскорузлый дебилизм?! Да я на тебе не женюсь ни за какие коврижки…

— А за милостивое дарование Великим Падишахом тебе жизни женишься? — расплылась в хищной ухмылочке принцесса.

Чего-о-о?! Местный положенец, “папа”, по кличке Великий Падишах (интересно, почему не Наполеон или, на худой конец, Александр Македонский?) в припадке мании величия угрожает мне смертью, если я не осчастливлю законным браком его “принцессу”, скромную девушку, уже замордовавшую энное количество таких как я своими бредовыми выходками? Нет, уж, батяня, отвалите! Сами воспитали свое чадо, сами и расхлебывайте! Досюсюкались, видать, педагог вы липовый, а дитё теперь из мужского населения веревки вьет!

Я решительно встал из-за стола и сделал официальное заявление:

— Короче, так! Ты! — я ткнул пальцем в Гяуру, у которой от такого крутого наезда золотая диадемка на голове забавно съехала на бок. — Передай своему папе, что мне его милостивые дарования до фени. А если он забыкует, то это чисто его проблемы, усекла?

— О, недальновидный ходжа Са-Аша, ты совершаешь поистинне великую ошибку, отвергая любовь столь кроткой и покладистой гурии!.. — опять зятянул свое Хатим Тей.

— А ты! — оборвал я его, недвусмысленно указав на него пальцем. — Перестань все время мне врать!

Всё! Оба молча смотрели на меня округлившимися глазами. А вы что думали? На мне где сядешь, там и слезешь!

Я еще раз окинул победоносным взглядом помещеньице, не без удивления заметив, что абсолютно все посетители боязливо косились в мою сторону, и решительно зашагал к выходу. Гяура и Хатим Тей рванули за мной! А, ну их к черту!..


[1] Intellectual Quotient — коэффициент умственного развития.

[2] самадха — озарение, состояние просветления ума (инд.)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.