Попаданцы — Пролог

Владивосток. Кухня. Десять вечера. За столом — мы. Я и Учитель. На столе — водка и тарелочка сухарей. Кто принес, уже не помним, но, наверное, кто-то из нас. У нас скупое мужское горе и внеплановый запой.

Сидим друг напротив друга. Мрачно грызем сухари и солидарно впадаем в алкогольную зависимость.

Нам стыдно и гадко.

— Ну… вот… зач…чем он так, а? Чего ему… это… не хватало? — Жуков залпом опрокинул стопарь и вперился в меня тяжелым взглядом.

Я сурово кивнул и тоже тяпнул. Загрыз один сухарь.

— Да! Саш…шыч, ты… пр-р-рав! Он… это… того… Ик!

— Он нас не ув-в-вазжает!.. Вот ты меня увазжаешь?

— Уваж-ж-жаю. А ты — меня?

— Угу.

Жуков, кивнув, окончательно помрачнел и насупился. Переживает… А мне душу так ваще дер-р-рет!.. Э-эх!

— У меня, брат, там т…кая команда… была! — взвыл я, в праведном гневе обрушивая стопарь на стол. — Во какие р-р-ребята… Во! Мы с ними… во как! — от избытка чувств я показал крепко сжатый кулак и потряс им в воздухе, —  А этот… как его?.. р-р-раз и — всё! И я здесь… А они… там!

— И она… это… там, — вдруг тихо пробормотал себе под нос Жуков, машинально взял несчастный сухарь и с отчаянием его съел! — Знаешь,.. я как подумаю,.. трезвею… Наливай!

Движимый обострившимся чувством солидарного горя, я разлил по стопашкам остатки “зелья” нетвердой рукой начинающего алкоголика и, подняв над столом свою порцию, с чувством сказал:

— Давай… За тех, кто в море, а?.. И за… За… мою..!

Но, согласно кивнувший было Жуков, при последних моих словах набычился и упрямо замотал головой:

— Н-н-нет! За… мою!

— За наших!

— Да. За них!

Мы опрокинули. Заели сухарями. Помолчали, угрюмо глядя в стол. Потом  Жуков посмотрел на меня так, что я почему-то подумал про крейсер “Варяг” и Павла Корчагина, и сказал:

— Она меня… ждать будет.

Сурово. Я мужественно сглотнул:

— Моя — тоже. Мы с ней… это… на всю жись!

Жуков предательски шмыгнул носом и потупился. Я тоже шмыгнул. Мы загрузились в доску, не мигая уставившись в клеточки на скатерти и все глубже впадая в лютую обиду на несовершенство мироздания и жестокосердность судьбы, как вдруг…

Гробовая и молчаливая мужская скорбь была убита в зародыше бесцеремонным вторжением в пределы кухни лица женской национальности!

Бах! Наш друг и товарищ Анна замерла на пороге как вкопанная, с живейшим интересом лицезрея мрачных нас , для пущего равновесия опершись рукой о дверной косяк.

Мы честно не пытались заныкать пазырь под стол. Совсем обнаглели. Значит в дуб пьяные! Хотя… под осуждающе-угрожающим взглядом студентки ДВГТУ, а так же радикальной противницы пьянства, лишние градусы очень кстати стали помаленьку выходить из наших организмов. Первым нашелся Жуков. Он ловко задвинул свой стопарь за банку с вареньем и с улыбкой во все лицо протянул Анне тарелочку с оставшимся на дне сухарем. Сморчкообразное хлебобулочное изделие на белоснежном глянце тарелкиного донышка наводило на мысли об одиночестве и тщете человеческого бытия.. Но Жукова подобная ассоциация нисколько не смутила.

— А мы тут… это… хлеб едим! — жизнерадостно отрапортовал он, тыча сухарем на тарелки как вещественным доказательством.

Анна вникла, отлепилась от косяка и сочувственно кивнула:

— Ага. В сухомятку не лезет, вот вы его, горемычного, водкой и запиваете… А ты что молчишь, пьянь зеленая?

И посмотрела на меня, как на врага народа. Я тоже почему-то задвинул стопарь за банку с вареньем и переглянулся с Жуковым. Тот тяжело вздохнул и стал нас спасать:

— Мы же не просто так… У нас… это… уважительная причина.

Анна только вопросительно приподняла бровь:

— Интересно знать, какая.

Жуков замялся… Какого черта! Чего он один отдувается? Что он один, что ли, тут налегал?

Я собрался с духом (голова немного прояснела), для солидности откашлялся и впрягся за Сахона:

— А мы… А у нас… Горе, вот. Глубоко личное.

Анна при последних словах малость подостыла и решила не гнуть свою оппозицию, а, раз такое дело, пойти с массами на контакт. Она подсела к нам за стол и по очереди заглянув в наши убитые и печальные лица, а так же в безнадежно опустошеную бутылку, задумчиво протянула:

— Мда, ребята.., — потом еще немного молча нам посочувствовала и решительно кивнула. — Рассказывайте!

Ой… Мы с Жуковым чуть со стульев не попадали! Нет, Анна, конечно, человек мировой и наш друг. Выслушает и поможет, в крайнем случае посочувствует и уж конечно смеятся никогда не станет. И, наверное, если ей обо всем рассказать, может даже станет легче? Но… А что, если не поверит? Рассказик-то даже на первый взгляд выйдет из ряда вон, а уж если вдаваться в подробности, то и вовсе — туши свет. С другой стороны, рассказать об этом кому-нибудь очень хочется и для нас же лучше, если этим кем-нибудь будет Анна. Ведь если она даже и не поверит, то обязательно поймет, — она тоже Белянина читала… Рискнуть, что ли?

Я вопросительно глянул на Жукова. Тот меня отлично понял, отправил в рот последний сухарик, задумчиво его прожевал и… согласно кивнул.

Значит, поехали?

Я повернулся к ожидающей исповеди Анне и сказал:

— Ладно. Только рассказывать будем с самого начала.

А  Жуков, со своей стороны, честно предупредил:

— И учти, что все это — правда.

Анна перевела заинтригованный взгляд с него на меня и обратно, скептически хмыкнула и пожала плечами:

— Заранее верю. Годится?

— Годится, — серьезно кивнули мы, и я, набрав в грудь побольше воздуха, начал:

— Короче, если по порядку…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.