Дневник принцессы. 06

Фамильный склеп был бы погружен в зловещие сумерки, если бы не погребальные свечи. Они стояли здесь повсюду, находя приют и на полу, и на выступах стен, и почти догорали, оплывая по серому камню вязкими желтыми дорожками горячего воска. В их дрожащем угасающем свете я с трудом рассмотрела человека в черном плаще и широком капюшоне. Он стоял прямо перед нишей, в которую жрецы еще утром поместили урну с прахом короля. Когда я осторожно выглянула из-за колонны, его широкие плечи слегка содрогнулись, словно от подавленного рыдания, и ткань капюшона сползла с головы… обнажив соломенные пряди волос.

Это был Калибен.

И он уже успел коснуться пальцами урны с прахом.

Мысль о том, что он тайно пробрался в склеп, чтобы выкрасть урну или разбить ее, тем самым утолив свою ненависть к королю в последний раз, пришла внезапно. Ведь его движение было столь красноречивым!

Понимая, что медлить больше нельзя, я отчаянно смело шагнула вон из своего убежища, ступив в круг зыбкого света.

— Не смей прикасаться к праху моего отца! Я не позволю тебе глумиться над его памятью!

Мой звенящий от напряжения голос в мгновение ока разрушил глубокую скорбную тишину святого места. И эта тишина отозвалась угасающим эхом, словно с укором и негодованием возвращая мне мои же слова.

Калибен медленно обернулся и посмотрел на меня. И я невольно отступила на шаг. Вся моя жалкая, отчаянная храбрость и жестокая праведность разбились о его взгляд. Лишь однажды я видела у него такой взгляд. Очень давно, в детстве…

Огромная базарная площадь, и толпа людей разноцветной рекой бурлившая среди множества лавок и лотков. Весеннее солнце щедро лило на нее сверху ослепительные лучистые потоки тепла и света, в воздухе царило предпраздничное возбуждение и веселая суета. Я наблюдала за всем этим с балкона Восточного Собора, разглядывая раскрасневшиеся лица торговок и лукавые улыбки горожан, и думала, что в такой прекрасные день на этой площади ни осталось ни одного несчастного человека, будь то калека или богач. И тут… Мой взгляд каким-то таинственным образом наткнулся на маленького мальчика в чистой льняной рубашке. Малыш стоял у центральной, самой большой, лавке и не переставая вертел светловолосой головой. Вокруг него кипела яркая и смеющаяся жизнь города, омывая его хрупкое тельце горячими потоками людей, а он стоял неподвижно, словно не замечая всего этого праздника жизни. И все вертел головой. Два раза его толкнули. Его повело в сторону, но и только.

«Что за странный малыш?» — невольно удивилась я тогда. И тут он внезапно поднял глаза вверх, видимо почувствовав мой пристальный взгляд.

Прямо на меня смотрели огромные глаза цвета весеннего неба. Огромные голубые озера полные прозрачных слез. Они смотрели на меня с недоумением, растерянностью и детским укором. Упрямые гордые глаза ни за что не хотевшие плакать и тем не менее едва-едва не проливающиеся весенней капелью на бледные щеки.

Я сразу узнала его и стала показывать на него пальцем, громко и задорно приговаривая:

— Потерялся — потерялся! А я все расскажу братьям, что маменькин сынок потерялся на базаре!   — и засмеялась.

Это было очень давно. Картинка из моего счастливого детства. Тогда мне было пять лет, а Калибену семь, и наша матушка взяла нас с собой в соседний город на Праздник Весны. Не помню, как я очутилась в Соборе. Но зато помню, как Калибен упросил матушку взять его с собой на площадь и там очень смешно потерялся. Глупо и смешно. Почти у самого Собора.

Но тогда мне все казалось смешным. Спустя много лет я как-то обмолвилась об этом приключении Бенедикту. Он как всегда выслушал меня и сказал:

— Ему должно быть было непривычно страшно и одиноко.

— Значит я поступила жестоко, посмеявшись над ним потом? — спросила я.

— Дети бывают очень жестоки, — он улыбнулся, стараясь смягчить этим смысл сказанного, — Причиняя друг другу боль, они взрослеют, постепенно многое понимая и учась быть более осмотрительными в словах и поступках.

Помню, что тогда мне вдруг стало стыдно за историю, случившуюся очень давно. Возможно, что я сильно покраснела, потому что Бенедикт, глядя на меня, вдруг рассмеялся необидным теплым смехом.

— Удивительно, что ты помнишь такие важные мелочи, — сказал он в ответ на мой недоумевающий взгляд.

Да, как это удивительно… Прошло пятнадцать лет и история повторилась. Только это уже не большая городская площадь, матушка давно умерла и мы уже не те глупые, озорные и жестокие дети. Это ночь, холод, склеп и…

Взгляд из далекого детства. Только теперь чуть раскосый и по-взрослому безысходный. Ты опять потерялся, Калибен?

С остро колотящимся в груди сердцем я шагнула к нему, не отпуская его глаз. Он испуганно вздрогнул и попятился, прячась в тень ниши. Мы оба молчали.

Я видела в его взгляде недоверие и чувствовала его внутреннее напряжение. Он боялся меня. И больше всего, я это точно знала, его напугали не мои слова, а мое теперешнее молчаливое наступление. Он настолько привык к открытому злому противостоянию, когда отвечаешь ударом на удар и оскорблением на оскорбление, что нечто иное было ему слишком чуждо и дико.

Думая таким образом, я медленно вошла в нишу, приблизившись к Калибену почти вплотную, и пристально посмотрела ему в глаза. «Теперь-то я не ребенок и не должна быть опрометчиво жестокой, как мои братья. Ведь так, Бенедикт?» — мелькнула в моей голове ясная и спокойная мысль.

— Калибен…

Я не знала, что сказать ему. Я была еще не совсем уверена, что не ошибаюсь, принимая желаемое за действительное. К счастью, Калибен не заметил моей заминки. Он был слишком подавлен и растерян. Он вжался спиной в стену ниши и посмотрел на меня затравленным взглядом.

— Я ничего такого… не хотел, Девиес, — сбивчиво и горячо пробормотал он (никогда я не видела его таким беспомощным, никогда его голос не был таким слабым), — Я только хотел проститься с от… с королем… А потом я уйду… Я, действительно уйду…

Сквозь сумрак ниши я разглядела в его глазах болезненный воспаленный блеск и алый лихорадочный румянец на впалых щеках. Он как-то вдруг сильно осунулся за дни своего отсутствия в замке.

— Ты болен?

В ответ он выдавил из себя презрительную усмешку, вероятно, наконец, опомнившись и спохватившись. Но она так не вязалась с блестевшими под глазами дорожками недавних слез, что казалась лишь жалкой попыткой бездарного актера сыграть свою, до смерти всем надоевшую роль.

Я облегченно вздохнула. Он был совсем не страшен, мой безумный брат, более того, он сам боялся… Меня.

— Ты болен? — не дожидаясь ответа, я отважилась коснуться его щеки, — Да у тебя настоящий жар! Пойдем, я отведу тебя в твои комнаты…

И все же я перестаралась, ослепленная видом его страдания, забыв что он — не Сколд, и никакому жару не сломить сопротивления его неистовой души, сделав ее покорной чужой воле.

Калибен вырвал свою руку из моей и отпрянул. Я посмотрела на него, и он решительно скрестил со мной отточенный клинок своего насмешливого взгляда.

— Оставь меня в покое, Девиес! — сквозь зубы процедил он; в его светлых глазах плавилась такая отчаянная злость… нет не на меня. Он злился на себя! На то, что не смог выдержать свою коронную роль с самого начала, на то что, сломался и позволил мне заглянуть в его душу, коснуться его щеки… — Опомнись! Это же я, Калибен — твой сумасшедший брат! Что же ты стоишь? Беги от меня, к чертовой матери, спасайся! Не этому ли всегда учили тебя твои братья?

О, как ему хотелось, чтобы я оставила его одного!.. И я готова было уже, действительно убежать, слишком яростно он гнал меня прочь, невольно заставляя оживлять в памяти образ того жестокосердного безумца, которым он был для меня все эти годы. И если бы не его глаза… Они предавали своего хозяина, живя своей собственной правдивой жизнью. И даже теперь, когда Калибен едва ли не угрожал мне, эти глаза раскаивались и немо умоляли меня не причинять их безумному хозяину боль.

И только их печальный, призрачный шепот остановил меня. Я никуда не побежала. Напротив, я опять шагнула к брату, простирая руки в примиряющем жесте.

— Калибен, постой… — как можно мягче проговорила я, — Подожди…

— Чего? — тут же набросился он на меня с новой силой, черпая раздражение из ненависти к самому себе, и пытаясь не слишком откровенно удивляться моему странному поведению. — Или ты советуешь подождать твоих братцев? Которые с удовольствием намотают мои кишки на свои ножики!

Я почувствовала едкую горечь этих слов и на миг совсем растерялась. Все эти годы я ни разу не усомнилась в обоюдной ненависти Калибена и моих братьев, а теперь… Тема вражды была ему так же болезненно неприятна, как и Бенедикту.

— … Ну так беги и зови их скорей на расправу! Всех сразу, чтобы уж наверняка прикончить меня! Чего же ты медлишь, в самом деле?! Я ведь и улизнуть могу…

Сколько боли и обиды… И какая глубокая рана… О, небо!

Пока он бесился, смеясь мне в лицо своими безумными полными не пролившихся слез глазами, я неотрывно смотрела на него, впервые в жизни очень внимательно его разглядывая, и с удивлением и невольным трепетом узнавая в этом светловолосом демоне-незнакомце черты малыша, потерявшегося одним солнечным весенним днем на огромной площади. Да, Бенедикт был прав, ему действительно было очень страшно и одиноко.

А эта злость, бешенство в глазах — ничто, нелепая маска, которой из года в год прикрывается повзрослевший гордый ребенок, защищая свое одиночество и страх от таких же повзрослевших и очень жестоких детей.

— … а то убегу, тебе же еще и достанется…

Я больше не хотела быть жестокой. Поэтому спокойно посмотрела на Калибена и оборвала его неистовый бред на первой попавшейся фразе, сказав:

— Я никого не побегу звать. А ты никуда не убежишь отсюда.

Поток его беспорядочных фраз захлебнулся. Калибен смолк, растерянно и удивленно глядя на меня своими голубыми глазами. Конечно, его не мог не изумить мой спокойный и мягкий тон. Не так обычно отвечали на его словесные выпады мои братья.

— Почему ты так уверена, что я никуда не денусь? — вымолвил он, после вспышки гнева опять пытаясь спрятаться в тень, сберечь свои душевные раны от моих пытливых глаз.

— Потому что ты не за этим пришел сюда, разве не так?

Калибен вздрогнул, словно мои невинные слова задели его за живое. Так оно и было.

Он попытался что-то сказать в ответ, быть может отшутиться, но вместо этого бросил короткий взгляд на нишу, в которой стояла урна с прахом короля, и задумчиво пробормотал себе под нос:

— Черт тебя дернул прийти сюда, Девиес.

Я молча пожала плечами. Калибен долго стоял напротив меня и смотрел мне в глаза. В его взгляде отчаяние яростно боролось с тенью надежды, а желание довериться — с боязнью быть непонятым. Это был совершенно неизвестный ни мне, ни моим братьям Калибен. Другой, бесконечно одинокий, глубокий, сильный и одновременно болезненно ранимый и несчастный. Он вдруг чем-то стал очень похож на Бенедикта…

— Я не пытался убить короля.

— Я верю. Расскажи, что произошло на самом деле.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.