Дневник принцессы. 07

(рассказ Калибена)

Даже самая глупая собака после нескольких нравоучений в виде пинков, полученных от хозяина, будет твердо знать, что ее место в конуре, а не на мягкой постели. Иначе ей опять не поздоровиться и ушибленный бок снова будет болеть проклятой ноющей болью.

Я уверен, что и между собой люди выясняют отношения не лучшим образом. Впрочем, вполне справедливым и честным. В конце концов, слабого и недостойного все равно швырнут в его жалкую конуру, никак не посягнув на его забавное право щедро полить слезами свою незавидную участь, но… На то он и слабый.

Конечно, эта теория не красива. И было время, когда я не верил в нее, а верил в людское милосердие и в то, что все люди — братья. Я был ребенком и король, мой отец, ослепительным ореолом восходящего солнца сиял на горизонте моего тщедушного детского сознания, являя собой сосредоточие всех моих кумиров и надежд. Излишне говорить о том, что я из кожи вон лез, только бы заслужить его внимание и стать самым любимым сыном, таким, которым он мог бы гордиться.

Наивный! Только теперь я понимаю, как должно быть раздражал его светловолосый выскочка, не его ребенок, который так хотел понравиться ему больше его собственных черноволосых детей! Но тогда я ничего не понимал, я только видел, как король, например, хвалит Кэлма за прилежную учебу у монахов, и тот час же начинал учиться еще прилежней и старательней его. Монахи меня хвалили, но отец…

Он злился, хотя и пытался сдерживать себя. И так повторялось каждый раз, когда я хотел хоть как-то выделиться перед ним. Потом я вырос и о многом стал догадываться, но не стал этим догадкам верить. Похоронив в глубине сердца неудовлетворенную детскую мечту об отцовской ласке, я, тем не менее, не перестал восхищаться королем. Да и не я один. Кэлма восхищало его хладнокровие и кипучий ум. Джекоса — неуемная физическая сила. Мелита и Фейка — необыкновенная воля и умение повелевать. Бенедикта… Не знаю, что же восхищало Бенедикта, быть может ничего. Ну, а меня — все сразу. Король Ориджин являл собой тот особый стальной сплав силы тела и духа, которым могли обладать только воистину великие люди — творцы истории. Он был таким творцом, воссоздавшим Серединное Королевство из руин, на которых вспыльчивые кучки князьков вели между собой свои никчемные амбициозные войны.

Одним словом, король Ориджин был велик, он подчинял себе народы и влюблял их в себя, внушал суеверный ужас врагам, его обожали и ненавидели. И он был моим отцом. И я тянулся к нему. Я страстно желал научиться у него понимать жизнь, любить ее и бороться с ней.

Конечно, я любил его. Обожал. Но моя любовь оказалась безответной. Король не мог выносить моего присутствия дольше одного часа. Вначале я не понимал причины такой неприязни, но интуитивно чувствовал наши отношения, как натянутые до предела веревки, которые вскоре лопнут.

Они и лопнули. Мне тогда было шестнадцать, но я уже мог потягаться в силе, ловкости, стрельбе из лука, письме и фехтовании с любым из братьев. Подозреваю, что именно этим-то я и переполнил его чашу терпения, и в один прекрасный день он не выдержал, швырнув мне в лицо правду. Так я узнал, что все эти годы был для короля ходячим воспоминанием о неверности его первой жены и… единственным не родным сыном.

Удивляюсь, почему ему ни разу не пришло в голову просто убить меня. Хотя, кто знает, возможно, он думал об этом.

Как бы то ни было, мне указали мое подлинное место, но я не был бы собой, если бы послушно принял его. Я был раздосадован на несправедливое ко мне отношение и по-юношески глуп. И вместо смирения я выбрал месть и обиду.

Вы считаете меня безумным? Наверное, это правда. Я не знаю. Но только признание короля ничего во мне не изменило. Я хотел, но не мог перестать видеть в нем отца. И любил его как и прежде, даже еще преданней. Но обида толкала меня на месть, и я мстил как мог, каждый раз едва находя разумный баланс между обидой и любою. Это конечно не относилось к тем случаям, когда король первым срывал на мне свою злость.

Тогда мне было очень больно. Его упреки и резкий властный голос ранили в самое сердце, наивно хранившее надежду на иное. Расплата могла настигнуть меня за самую невинную в мире фразу…

* * *

Он говорил, и слова срывались с его губ неуверенными обрывками фраз. Он часто замолкал…

И внезапно смолк вовсе.

Больше половины погребальных свечей уже догорели и погасли, застыв медово-желтыми наплывами на камнях. И в наступившей золотистой полутьме лицо моего брата, обращенное в сторону узкого оконца, напоминало лик ангела, скорбящего о загубленной человеческой душе и людской жестокости.

Кажется, он совсем забылся, вспоминая прошлое, и его широко раскрытые глаза, как зеркало, отражали боль и сомнения давно минувших дней.

Сидя в углу на низкой, вытесанной из камня, скамье, я внимала каждому его слову, каждому жесту. Когда же он замолчал, я еще долго не смела окликнуть его, слишком потрясенная его речами и взглядом голубых глаз.

Но молчание длилось и длилось, а ответа на вопрос все еще не было. Поэтому я усилием воли сбросила с себя странное оцепенение и позвала его:

— Калибен!

И сама вздрогнула от звука собственного  голоса. Слишком громким и резким показался он мне. Таким же он почудился, вероятно, и Калибену. Он сильно дрогнул и испуганно обернулся.

Его взгляд был подернут туманной пеленой – призраками былых переживаний. Вскоре он прояснился, и мой брат огляделся, словно забыл и теперь пытался вспомнить, где он находится, и что его сюда привело.

Наконец, он увидел меня.

— Девиес?.. — его губы дрогнули, произнося мое имя. — Что ты…

Тут Калибен прервал сам себя и тряхнул головой, как будто хотел так привести в порядок мысли.

— Ты собирался рассказать мне о том, произошло тогда утром, — не удержавшись напомнила я ему. Слишком мучителен был вид человека, попавшего во власть собственных воспоминаний и не знавшего, как вырваться из их мягких, но цепких лап. Тем более что эти воспоминания уводили его все дальше и дальше, ничего не объясняя и лишь заново бередя старые раны.

Калибен ухватился за мои слова, как за спасительную ниточку, призванную вывести его разум из темных лабиринтов памяти. Он окончательно очнулся, но тут же еще больше помрачнел.

— Я хотел рассказать тебе о… гибели отца, — вдруг медленно и странно задумчиво проговорил он.

И поднял на меня глаза.

Я похолодела от ужаса, увидев в них немую невысказанную боль, которая быть может бродила на дне души моего брата, ища выход, и внезапно плеснулась в его глаза, увидев в моей просьбе лазейку наружу — исход. Плеснулась, но не выплеснулась, боясь самой себя.

Я встала и подошла к Калибену.

— Я хочу услышать твой рассказ, — как можно мягче сказала я, беря его холодные руки в свои, — Но если ты не в силах говорить об этом сейчас, я подожду другого раза.

Калибен подавил тяжелый вздох и перевел взгляд на мои пальцы, державшие его кисти. Он горестно покачал головой.

— Нет, — чуть слышно сказал он, и мне почудилось будто воспаленный болезненный блеск под опущенными ресницами уступил место глухой и темной печали, — Я не в силах говорить, ты права, но… Я не знаю, что будет со мной после этой ночи. Наверняка, они станут ловить меня, а я не хочу прятаться и убегать. Наверняка, они меня убьют.

Он поднял глаза и посмотрел куда-то мимо меня остановившимся печальным и усталым взглядом.

— Они могут не поверить Бенедикту, или же он сам не захочет рассказать им. Но… если им расскажешь ты… Расскажешь, что я был здесь и не тронул прах короля. Может быть тогда, в их умах родится хоть какое-нибудь сомнение и меня минует их гнев. Видишь ли, Девиес…

Тут Калибен запнулся и посмотрел на меня. Мое сердце обожгла потемневшая и густая лазурь его глаз. А слух едва уловил его глухой шепот:

— Я не хочу умирать от руки любого из них. И уж совсем не хочу быть судим и казнен прилюдно на Королевской Площади. Это лживая смерть.

Я ничего не поняла. Кто такие «они» – понятно, но причем здесь Бенедикт? Почему Калибен говорит о своей смерти, как о чем-то неминуемом, что не подлежит сомнению?

Все эти вопросы я не могла задать ему сейчас, поэтому в ответ на его вопрошающий взгляд лишь тепло сжала в ладонях его пальцы и сказала:

— Как знаешь. Тебе решать, Калибен.

Он кивнул.

— Да. И я решил говорить… сейчас.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.