Дневник принцессы. 09

(продолжение рассказа Калибена)

Странного коня выбрал мне конюх. Хоть дорога и была широкой, а он все старался догнать и пристроиться рядом с белым конем короля. Сперва я пытался приструнить его, но потом махнул на это рукой. Поэтому всю дорогу мы с королем ехали бок о бок, а наши кони дружелюбно перефыркивались между собой.

Утро и впрямь выдалось чудесным. Свежий чуть прохладный воздух пьянил голову ароматом луговых трав и росы, согретой первыми лучами ласкового солнца. На востоке занималась заря, омывая стволы деревьев розовато-золотистым свечением. Природа просыпалась и приветствовала нас далекими переливами птичьих трелей.

В такое утро мне бы впору дать отдохнуть душе, наполнив ее царящим повсюду умиротворением, остудить горячую голову, позволив нечаянному ветру омыть ее целебными струями. Но нет. Как не силился я отвлечься от мучительных раздумий, все равно не мог. И благодать утра не коснулась меня, пройдя стороной и оставив меня в покое, один на один со своей взволнованной душой.

Я украдкой поглядывал на короля. Он прямо держался в седле и, казалось, с наслаждением пил полной грудью утреннюю свежесть. Черты же его прекрасного сурового лица хранили безмятежность и глубокое спокойствие.

Я невольно засмотрелся, и он, видимо почуяв мой взгляд, вдруг повернул ко мне голову. Наши взгляды встретились и странно было мне так долго и молча смотреть в его глаза. Я видел в них тепло и приветливое расположение.

— Я же говорил тебе, что сегодняшнее утро славное, — сказал он и… улыбнулся.

Я поспешно отвел глаза в сторону. Так обожгла меня его неожиданная улыбка! Теперь-то я не мог сказать, что украл ее у кого-то, ведь кроме меня здесь, на этой дороге, никого не было. Но что же тогда получалось?

Я взглянул на короля, но он уже вновь отвернулся и стал глядеть вдаль, на раскидистые кроны приближающегося леса. Тогда я опустил голову и стал мять в руках поводья, не зная как мне быть дальше. Я чувствовал, что моя многолетняя обида умирала в моем сердце, беспомощно и отчаянно цепляясь своими когтистыми лапами за малейшие зацепки, но ее ничто не спасало.

В эти минуты мне было и страшно, и легко на душе. Я боялся, что ошибаюсь, что ослеп и не вижу коварства, но груз камнем лежавший на сердце исчезал и обнажал старую рану, которую теперь можно было излечить. Я думал, что надо лишь суметь мне воспользоваться моментом, суметь честно сказать королю, как благодарен ему за эту прогулку. А потом суметь сказать ему, как устал я от нашей давней вражды и как хочу заслужить его пусть не любовь, но хотя бы благосклонность, что согласен смиренно просить его об этом уже безо всякой гордости.

И тогда я решил сделать первый шаг к моему исцелению. Так мне казалось тогда. Я решил его сделать сейчас же, но набрался храбрости только когда мы подъехали к опушке леса. Здесь, как я знал, король заканчивал свою прогулку и поворачивал назад, в Алкмеон.

Так было и на этот раз.

Едва доехав до первых деревьев, он остановил коня.

— Ну, вот и лес, — сказал он и… его голос неуловимо изменился.

Я вскинул на него глаза.

Напряженным стал не только его голос. Черты его лица, и те как-то странно затвердели. Да и глаза смотрели на меня пристальней, чем когда бы то ни было.

Я всю дорогу молчал, и сейчас не знал, что сказать на его слова. К тому же перемена в его облике хоть и была еле заметная, но мне вдруг показалось, что в небе сразу потемнело и похолодало, словно северный ветер пригнал грозовые тяжелые тучи, вот-вот грянет гром, хлынет ледяной ливень.

Я с трудом отогнал от себя это наваждение. «Как позвал он тебя во дворе замка, так до сих пор твое сердце не знает покоя — прислушивается к малейшему дуновению ветерка и кажется оно ему страшней самой смертоносной бури. Вот и сейчас. Дрогнула его бровь, и ты уж готов спрятать лицо в гриву коня своего. Глупо это, очень глупо» — так я сказал себе тогда.

И вздохнул глубоко, кляня свое взбудораженное сердце. Зря я его клял…

— Вот и конец нашего пути, Калибен. — снова заговорил между тем король.

И снова как будто холодом повеяло в воздухе. Но я отогнал от себя и этот наваждение.

— А не видать отсюда дозорных башен Алкмеона, ведь так?

— Так, — отозвался я, косо смотря, как король разглядывает далекие белокаменные стены города.

Вдруг он выпустил из рук поводья и спешился.

— Дивное нынче утро, — задумчиво проговорил он словно самому себе. — Давно такого не бывало. Пойдем-ка, прогуляемся немного.

Все необычней и необычней становилось его поведение. А я словно и не замечал этого вовсе. Не видел, как нарочито скупы стали его движения, как заострились скулы, и похолодел взгляд.

Я ведь готов был раскрыть ему душу, и все мысли мои были заняты лишь тем, как решиться сделать это сейчас и здесь, пока не упущен случай. Воспоминание о его теплой улыбке слепило мой разум, и он не тревожился более ни чем.

Без задней мысли спешился и я. Король наблюдал за мной. Наблюдал очень пристально. Увидев, что я спешился, он сказал:

— Пойдем-ка в лес, Калибен. Уходить вглубь чащи не будем, а так немного зайдем. В этом лесу воздух утром чудный, целительный.

Говоря так, он впивался в мои глаза странно пытливым взглядом. Таким пытливым, что я, наконец, обратил на это внимание.

Это был старый взгляд. До боли знакомый. Только что он теперь выпытывал в моем сердце? Может, ждал чего-то?

И казалось мне тогда, что я угадал причину перемены произошедшей с королем. Думалось мне, будто он ждет от меня слов. Сам я всю дорогу молчал. Не мое ли молчание задело его и покоробило? Но то, что хотел сказать я ему, я боялся произнести вслух. И все еще не мог пересилить себя. Так, в молчании вошли мы с ним в лес. Зеленый прохладный полумрак мигом окутал нас, а сквозь резные листья заблестели солнечные блики на носках сапог и рукавах одежды.

Мы пошли дальше. Король шел впереди. Он не спешил и не оглядывался. А я шел за ним и чувствовал свое сердце переполненным давним немым чувством, которое жаждало лишь одного — быть высказанным. И показалось мне вдруг, что момент для этого настал подходящий, иначе с чего король взял меня с собой? Хотел поговорить со мной о чем-то? Тогда почему молчит и словно чего-то выжидает? Вывод одни: он был ко мне благосклонен и теперь сам хотел послушать меня. А я молчу, вот он и недоумевает, пытливо глядит в мои глаза, затягивает наше возвращение.

Я остановился, чтобы окликнуть короля, и мой взгляд ненароком задел густо растущий неподалеку кустарник. Король как раз направлялся в его сторону. Ветви его как-то странно колыхнулись. То не был порыв ветра, потому что в лесу было совсем безветренно, поэтому объяснение могло быть лишь одно: там, в кустарнике, притаился зверь. И хорошо если не крупный, и король не вспугнет его своим присутствием. Но что, если все будет наоборот?

Меж тем кустарник вновь колыхнулся, и я успел заметить мелькнувший сквозь путаный узор ветвей клочок грязно-желтой шерсти с жесткой щетиной.

Это был пандус! Огромная дикая кошка, свирепый и опасный хищник, нередко дерзавший нападать и на людей. Любой охотник остерегался ходить на него в одиночку, ведь поговаривали, будто одним ударом мощных когтистых лап желтый пандус может распороть человека, даже если на нем надет кожаный панцирь. На короле же никакой защиты не было.

Все это пронеслось в моем прояснившемся уме в одно мгновение. Конечно, пандус не собирался нападать, но кусты, где он притаился, лучше всегда обходить стороной и быть начеку.

Я взялся за рукоять меча и не слишком громко окликнул короля:

— Ваше Величество, остановитесь!

Зверь услышал мой голос, и ветви в кустах зашевелились беспокойней и тревожней. Это был дурной знак. Немедля, я обнажил меч. Стальной клинок с резким свистом вылетел из ножен и…

Тут только король обернулся.

Обернулся стремительно, на ходу выхватывая свой меч. Вначале я подумал будто он тоже заметил притаившегося в кустах пандуса и потому схватился за оружие, как и я. Я широко шагнул к нему, но… Он тут же отпрянул к этим кустам, и его меч взвился в воздухе готовый отразить атаку. Мою атаку!

Король повернулся ко мне лицом и принял оборонительную позицию! Я опешил и невольно остановился. Я даже не думал поднимать свой меч. Король посмотрел мне в глаза неожиданно странным взглядом, в котором горело горькое и мрачное торжество. Он не дал мне опомниться и глухо процедил сквозь зубы:

— Долго же ты решался на это, Калибен! Я уже думал, что не решишься, но больно случай удобный, удобней не подвернется, так ведь?

И он с ненавистью посмотрел на меня.

Я начал понимать. Понимать все: его странные речи, заминку у опушки леса, улыбку, нетерпение. Все это было для меня лишь проверкой и испытанием, исход которого должен был произойти здесь. Король ждал, когда за его спиной раздастся вожделенный свист моего меча покидающего ножны. А я невольно подыграл ему!

Горечью переполнилось мое сердце. О притаившемся пандусе я и думать забыл. Я только стоял и беспомощно смотрел на короля, тщетно перебирая в дрогнувшем разуме подходящие слова.

— Отец… — произнес я, наконец, от огорчения, забыв, что король запретил мне однажды так называть его. Уж слишком больно было смотреть на грозивший мне королевский клинок. Так больно, что я не выдержал, я забыл о запрете и открылся, потворствуя безумным мольбам сердца выплеснуть обиду и муку. — Отец, с чего ты взял, что я ждал лишь момента для того, чтобы… Чтобы что?!

— Чтобы убить меня! — гневно ответил мне король. Благородные черты его лица исказились яростью и болью, — И не смей называть меня отцом, герцогово отродье!

Словно нож, полоснули его последние слова по моему сердцу. Лишь однажды называл он меня так. Давно, но душа ныла до сих пор.

Ничего кроме боли и бессильной злобы не почувствовал я, только пальцы сильней сжали рукоять. И хотел я ударить мечом, но не мог. Странное оцепенение овладело мной, так неожиданно обернулась для меня его улыбка, что горло перехватывало, и немели руки.

— Но почему… Почему ты решил так?! — с трудом вытолкнул я из себя глухие слова. Я смотрел в его глаза и тщетно искал в них хотя бы тень недавнего тепла.

— Не ты ли орал об этом Кэлму на весь замок не далее как вчера утром?! — ответил король вопросом на вопрос, не шелохнувшись и не опустив меч. — Сколд слышал ваш разговор и передал его мне, радея за мою жизнь. Что, не ожидал такого оборота?

Прав он был — не ожидал. Более того, купленный его коварной игрой с потрохами, наивно ждал иного. Не думал, что заманят меня в ловушку. О, небо, доколе я буду платить за свои безумные горячие проклятья?! Доколе король будет жадно ловить их и таить в сердце, питая ими свою ко мне ненависть?!

— То были неразумные слова, отец! — воскликнул я уже в полном отчаянии, ибо знал, что он мне заранее не поверит, — Во мне говорила обида! Я не хотел, на самом деле…

Король яростно сцепил зубы, и в его глазах заполыхала угроза.

— Не смей называть меня отцом! — рявкнул он, перебивая меня, и двинулся ко мне, крепко держа в могучих руках меч. — Да что с тобой, Калибен? Трусом ты никогда прежде не был. Обнажил же ты меч за моей спиной и окликнул меня, так чего же медлишь теперь?!

Только тут я вспомнил о притаившемся в кустарнике звере.

— Меч я обнажил потому, что заметил в тех кустах пандуса, не для того, чтобы ударить тебя… Я хотел тебя защитить! И я хотел сказать тебе…

— Пандуса, говоришь? — и сухой смешок сорвался с его губ. Он мельком посмотрел на кусты и не увидел в них ни малейшего движения.

Зверь видимо испугался и был таков: никто теперь не мог подтвердить мою правоту, и все мои слова обернулись жалкой ложью.

Так подумал я.

Так решил и король. И пришел в страшную ярость.

— Так ты не только трус, ты еще и неумелый лжец, к тому же?! — в гневе вскричал он, и глаза его налились тяжелым чувством, тяжелее свинца. — Нет, Калибен, не выйдет! Здесь и сейчас мы порешим с тобой наш извечный спор, потому что не хочу я более испытывать судьбу и подставлять тебе спину! Долгие годы длится наша смертная вражда и вот, наконец, ты обнажил свой меч. Так чего же ты пятишься? Чего вдруг боишься? Раз уж обнажил ты его, так найди ему применение и избавь мои уши от жалких отговорок! Нет в этих кустах никакого пандуса!

Едва ли я понял все его слова, слишком безудержным кипящим потоком исторгал он их из своей глотке, сдавленной гневом. Но и того, что я разобрал, хватило мне с избытком. Еще одна ссора разразилась под сенью утреннего леса, и рядом не было ни души, чтобы нарушить ее. А без свидетелей мы с королем и впрямь могли сцепиться насмерть. Только я этого совсем не хотел.

Король наступал на меня. Грозно и неотвратимо сверкал его исполинский клинок в лучах солнца, грозя мне гибелью. А я стоял в странном оцепенении и смотрел на него не в силах на что-нибудь решиться. Да и как решиться, если сердце не слушало призывы рассудка, отворачивалось и лелеяло память о его теплом взгляде?!

Странное вышло из-за меня положение. Король бросился ко мне, но не увидел сопротивления. Наверное, это совсем его разъярило, и он крикнул:

— Доколе же буду терпеть я тебя — вечное напоминание?! Доколе ты будешь бередить мою рану?!

Никогда я не слышал от него таких слов. Иное говорил он всегда, когда злился. Обходными путями и лазейками изливалась мучившая его боль, по капле. И вот теперь словно бы прорвало плотину: вся она хлынула наружу, и я увидел ее всю…

И вздрогнул, отшатнувшись.

— Отец… — через силу пробормотал я, испуганно глядя на его перекошенное злобой лицо, — Не говори так! В чем здесь моя вина?!

Но король не ответил мне. То ли голос мой стал слишком слаб, то ли он оглох от гнева, только вместо ответа размахнулся он мечом и ударил!

Едва успел я подставить под удар свой клинок. Яростный звон разорвал лесную тишину, но опоздал я: не сумел отвести королевский меч в сторону, лишь принял на свой его удар. Сила его свалила меня на спину. Король ­- сильный и умелый воин, и первый промах в поединке с ним может стоить жизни. Если и был у меня шанс уцелеть, так только если бы сумел я вовремя отвести первый удар. Но разум мой был растерян и подвел руку, державшую меч.

Так оказался я лежащим в траве у ног короля. Вторым ударом он выбил мой клинок и тот отлетел далеко от меня. Я рванулся вперед, но острие королевского меча ткнулось мне между ключиц, приказав лежать на месте.

«Вот и все» — подумал я тогда. И невольно подивился тому, какой спокойной и одновременно печальной была эта мысль. Я поднял глаза и встретил ответный темный взгляд. Из-под сузившихся век смотрел он на меня зло и холодно.

Сердце оплакивало свои преданные надежды. Я не о чем не мог толком подумать и только чувствовал, как холодная сталь касается моего горла.

В эти-то мгновения и случилось самое непредвиденное.

Проклятый пандус напомнил о себе!

Грязно-желтое огромное животное метнулось за спиной короля и длинным прыжком свалило его с ног. Это было неожиданно, но я сразу вспомнил об этом звере.

Я вскочил на ноги и увидел их схватку. Все страдания и сомнения разом покинули мой разум, сошли с него, словно омытые ледяными струями. Он стал кристально ясен и чист. Рука сама собой метнулась к голенищу сапога и выхватила нож. Я бросился на помощь.

Нож по рукоять вошел в толстую желтую щетину пандуса. Зверь испустил яростное рычание и бросил свою жертву, кинувшись на меня. Рукоять выскользнула из моих пальцев и осталась торчать у него на загривке. Потом я увидел круглые зрачки зверя, подернутые красной пеленой и сочившуюся из пасти белесую пену, и причина его внезапного нападения стала мне понятна. Этот пандус страдал бешенством, и избавиться от него можно было, лишь изрубив его на куски.

Чудом увернувшись, я миновал его смертельную хватку, но он все же смог задеть меня когтистой лапой: левый бок опалило огнем боли. Я откатился в сторону, а пандус метнулся к своей первой жертве: король пытался встать. Понимая, что бросаться и оттаскивать бешенного зверя голыми руками от добычи бессмысленно, я огляделся и увидел два лежащих в траве меча — мой и королевский. Мой был ближе, поэтому я бросился к нему.

Схватив меч, я поспешил обратно. Пандус успел дважды оцарапать меня, прежде чем я изловчился и отсек ему голову. Грязно-желтая обезглавленная туша пару раз содрогнулась и опала, накрыв собой короля.

Я наклонился, чтобы стащить ее, как внезапно сознание мое покачнулось и перед глазами потемнело. Странная слабость охватила меня. Меч выпал из рук…

Левый бок, распоротый когтями пандуса, истекал кровью и от ее потери я ослабел. В пылу битвы я не заметил этого. Лоскутом от рубахи я, как мог, перетянул рану, кровь перестала хлестать из нее и лишь едва сочилась. После этого я почувствовал себя немного лучше. Голова прояснела ровно настолько, чтобы вспомнить о том, что я собирался делать.

Я обхватил грязно-желтую тушу убитого зверя и, напрягая остатки сил, стащил ее с тела короля.

Лучше бы я этого не делал. Я давно увидел, что король лежит под придавившим его зверем неподвижно, но объяснял себе это тем, что он просто лишился чувств. Наивное объяснение, глупое, но мой рассудок держался за него мертвой хваткой, не обращая внимания на то, что сердце сжимало в груди от тоскливого предчувствия. Но и рассудок заныл так же, стоило мне взглянуть на то, что открылось взору.

Едва дышащее тело. Все в крови и в ошметках одежды. И две раны: одна у горла, вторая в боку. Для того чтобы умереть, достаточно и одной из них. Но грудь короля вздымалась от едва заметного дыхания.

Не помня себя, я бросился перед королем на колени и стал вглядываться в его лицо. Он был в забытье, но был еще жив!

У меня появилась слабая надежда, и она придала мне силы. Я вспомнил о том, что где-то недалеко должен быть домик лесничего и, не смея терять драгоценные мгновения, я бросился вглубь леса. Домик я нашел почти сразу. Там же нашел я и его хозяина.

Конечно, мой вид испугал его до смерти, но у меня не было времени объяснять ему, что случилось. Я стал приказывать, и он, весь дрожа от страха, не посмел ослушаться меня. Вместе с ним мы запрягли в его телегу, в которой лесничий отвозил в замок дрова, моего коня, накидали в нее достаточно мягкого сена и вернулись к тому месту, где лежал король. Он так и не пришел в полное сознание.

Лесничий попытался лишиться чувств, узнав в окровавленном истерзанном теле своего государя, но я пригрозил ему, что убью, если его ноги хоть на миг посмеют подкоситься. С этого момента страх крепко держал его на ногах.

Мы уложили короля на телегу, и я приказал лесничему везти его немедленно в замок. Помню, он вопросительно посмотрел на меня и посмел чуть слышно пролепетать:

—  А вы разве не поедите со мной, Ваше Высочество?

— Конечно, поеду! — ответил я, не колеблясь, — Только не с тобой. Там, на поляне, остался конь короля. Я найду его и прибуду в замок на нём. Ты же не медли — мчи во весь опор. Жизнь государя в твоих руках!

И вскоре его повозка с раненым королем скрылась за деревьями. Я же и впрямь хотел сделать так, как сказал, но, оставшись один, вдруг понял, что теперь дорога в Алкмеон мне закрыта. Что едва ли смогу я явиться во двор и успеть произнести хоть слово в свое оправдание, как закуют меня братья в кандалы, если не захотят убить на месте, ведомые уверенностью в моей вине.

И тогда я почувствовал, что не знаю, как мне теперь быть. Тщетно я пытался решиться хоть на что-нибудь и тщетно пробовал успокоить себя. Стоило мне вспомнить о жестоких ранах, что оставил на теле государя зверь, как страх больше не увидеть его живым и утратить последний шанс на примирение охватывал меня и толкал на отчаянный поступок – ехать в город. Но едва я делал шаг в сторону наших коней, как предчувствие собственной смерти за преступление не мной совершенное заставляло замирать на месте. Я не сомневался, что братья не станут слушать мои оправдания, схватят и бросят в темницу, где останется мне лишь ждать приговора. Слишком давно, и не таясь ни от кого, враждуем мы с королем, чтобы мой рассказ хоть кто-то счел правдивым.

Так метался я между этими выборами, пока в глазах не потемнело, разум не помутился, и внезапная сильная слабость не свалила меня с ног. Рана в моем боку, о которой я и думать забыл, оказалось не легкой, и слишком много сил вытекло из меня вместе с кровью.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.