Дневник принцессы. 10

(окончание рассказа Калибена)

Очнулся я, должно быть очень не скоро. А, открыв глаза, обнаружил что раздет и лежу в чужой постели. Я огляделся. Комнатка была бедная и тесная, но теплая и сухая. Окон совсем не было, через узкие щели под ветхой крышей сочился внутрь тусклый свет капля за каплей, не в силах одолеть неуютный полумрак. Около моей кровати стояла грубо сколоченная высокая скамья, на которой я увидел глиняную миску, полную воды.

В горле у меня давно пересохло, и я протянул к ней руку, желая напиться, но не успел. Краем глаза уловил какое-то шевеление в глубине комнаты и отдернул руку, окончательно приходя в себя и силясь рассмотреть замутненным взором неясные очертания фигуры человека.

Но силился я напрасно, человек, словно угадав мою временную слепоту, подошел прямо ко мне и опустился на край постели, склонившись к моему лицу так близко, что я сразу разглядел его.

Это был Бенедикт.

Тут же припомнились мне мои давешние мысли, принеся с собой страх. «Если один из братьев со мной, другие не замедлят явиться и учинить надо мной скорую расправу, ­- так вдруг подумал я про себя, — И ни к чему им будут мои оправдания, как ни к чему крестьянину оправдания лисицы, застигнутой в курятнике». И я попытался собрать воедино все свое мужество, спокойно покориться судьбе, коли выпала мне столь горькая участь, однако не удержался и чуть слышно спросил:

— Где я?

— В доме лесничего, — ответил Бенедикт.

И мне вдруг стало чуть легче на душе, до того тепло и спокойно прозвучал его голос. Страх странным образом перестал терзать меня, и я ощутил, что безмерно слаб, бок горит огнем и все тело лихорадит. Нестерпимый жар, казалось, выжигал меня изнутри. Я невольно бросил взгляд на миску с водой.

Бенедикт словно прочел его, он тут же помог мне приподняться и, придерживая мое разбитое тело одной рукой, другой поднес к моим высохшим губам миску, сказав:

— Пей. Ты совсем ослаб.

Я глотнул. Вода была холодной, и я порадовался этому, надеясь, что она сможет потушить во мне пожар. Но боли в раненном боку не убавилось, мне лишь стало немного легче дышать и взгляд, наконец, прояснился.

— Но… почему я здесь? — снова спросил я. Силы понемногу возвращались ко мне, а вместе с ними вернулся и страх, и горечь.

Бенедикт помог мне снова лечь, поставил миску на скамью и, обернувшись, посмотрел мне в глаза долгим спокойным взглядом. И мне показалось, что в этом взгляде и есть ответ, подлинный, тот самый, который не может быть высказан словами, ибо за спокойствием почудилась мне вдруг безмерная печаль и сожаление.

Я замер, пораженный этим в самое сердце. Карие глаза брата словно оплакивали мое тайное горе, ведомое лишь мне самому. И я вдруг почувствовал, что от этих глаз не вправе ждать ранящей ярости и смертного приговора, ведь они и раньше не таили в себе ненависти ко мне.

Бенедикт отвел взгляд в сторону и принялся рассказывать, о том как прибыл в замок лесничий и что произошло после этого. Он ничего не утаил от меня, сказав, что король действительно очень плох, и что в этом, по мнению прочих братьев, повинен именно я.

— Я вернулся вместе с лесничим, — сказал он, заканчивая свой короткий рассказ, — И нашел тебя лежащим в траве недалеко отсюда. Ты был ранен, поэтому я отнес тебя в сторожку, раздел, омыл и перевязал рану, и уложил в постель, дожидаясь, когда ты очнешься.

За все повествование его голос ни разу не дрогнул, и все же его плавное звучание оказалось бессильным против сомна мучительных воспоминаний, разбуженных во мне смыслом рассказанного.

Охваченный ими, я едва дослушал до конца, ибо вести о короле прозвучали в самом начале. Страх отступил, меня снова бросило в жар. Я, попытавшись приподняться, судорожно схватил руку Бенедикта и горячо заговорил:

— Скажи, ты ведь видел его после меня… Скажи, ведь есть хоть какая-нибудь надежда, на то, что оте…, что король останется жив?!

— Надежда всегда есть, — ответил он.

Но сомнение было в его глазах. Сомнение было и в моем сердце, потому что я видел на теле короля смертельные раны. Я хотел еще говорить, но от моего порыва, моя собственная рана в боку раскрылась и из нее вновь хлынула кровь.

— Лежал бы ты спокойно! — досадливо вырвалось у Бенедикта, и на миг я увидел сквозь его извечную сдержанность то же переживание, что терзало и меня за судьбу отца. — Твоя рана — не царапина, — добавил он устало, встал и пошел за чистой водой.

Пока он заново стягивал повязкой мой бок, я не отрываясь смотрел на доступную моему взору часть его лица и дивился тому отчаянному доверию, которое вдруг вспыхнуло в моем сердце к нему за эти недолгие минуты. От него исходила какая-то спокойная и справедливая сила, и мне вдруг до боли в душе захотелось открыться и рассказать правду, которую, к слову говоря, и вспоминать было невмочь.

Он выслушал мою исповедь, молча, ни разу не прервав, и лишь его устремленный на меня взгляд с каждым мигом все более темнел и печалился. И когда я закончил, он долго молчал. Но тягостно было мне его молчания, ведь в нем я невольно видел свой приговор. И я не выдержал:

— Вот, я сказал тебе, как было, — молвил я, едва сдерживая невольную дрожь в голосе, — Почему же ты молчишь? Ты видел убитого зверя? Ты мне не веришь?

— Я видел труп пандуса, двух раненных людей, и твой окровавленный клинок в траве. Так же лесничий рассказал нам, что слышал обрывки вашей с государем ссоры и звон мечей, — ответил мне Бенедикт и отвел взгляд в сторону, замолчав.

В холод меня бросило от его слов. Он дал понять мне всю гибельность моего теперешнего положения. Действительно, для стороннего наблюдателя, коим он невольно стал, финал трагедии, произошедшей между мной и королем в лесу, мог толковаться двояко.

— Я знаю, как все это выглядит в глазах братьев, — чуть слышно проговорил я, возвращаясь к мыслям о скорой смерти, — Словно был у нас с государем бой, а зверь помешал. И клинок мой в крови… В чьей же?!.. Тут уж для них все яснее ясного! Скажи, Бенедикт, отчего не все они здесь, только ты?

— Оттого и не все, что я решил ехать… Сам решил, — ответил мне Бенедикт, устремляя на меня свои пронзительные карие глаза.

Совсем потерялся я от этого взгляда.

— Так, выходит… Так они не просили тебя меня изловить и привезти в Алкмеон на расправу?!

— Не успели попросить, — спокойно поправил меня Бенедикт. Он словно бы не замечал моего смятения и смотрел мне в глаза пристальным открытым взглядом. — Но, уверен, что каждый из них мнит, будто я погнался за твоей головой. И они будут питать свою жажду мщения этой мыслью до тех пор, пока я не вернусь с пустыми руками.

Я посмотрел на него в изумлении:

— Почему ты так говоришь? Разве не затем ты искал меня здесь, чтобы судить?

Но Бенедикт лишь покачал головой и его взгляд вновь опечалился, и до того глубока была эта печаль, что я не выдержав отвернулся в глубоком смятении:

— Прости, — вымолвил я, — если мои вопросы огорчают тебя. Просто, боюсь я поверить в твои слова… Я не понимаю… Ты словно не разделяешь ненависти ко мне прочих братьев.

Ответом мне была такая глубокая тишина, что дрожь прошла по моему телу и я побоялся повернуться и посмотреть, отчего мой брат так страшно молчит.

А молчание длилось и длилось, будоража мою воспаленную память, и в тишине стал вспоминать я свое горе и вновь стало мне тяжело на душе, много тяжелее прежнего.

Наконец услышал я его голос.

— Не стоит извиняться за свои вопросы, — сказал он, — Они не огорчают меня, а молчу я, потому что думаю над тем, как тебя уберечь от расправы. Сейчас я не знаю, как помочь тебе. Ты ранен и очень слаб. Бежать из леса сам ты сейчас не сможешь. Король при смерти. Придет ли он в себя, захочет ли сказать что-нибудь в твою защиту, или скончается в забытьи? Только время ответит на эти вопросы. Он моего слова в данном случае толку не будет. Был бы я прочим братом больше, чем тебе, и тогда не взялся бы я их учить, как быть с тобой дальше – мое мнение в этом случае их вряд ли сможет переубедить.

Вот так речи! И в голосе так и бьется горечь!

До того изумился я, что забыл и про боль, и про слабость! Обернулся, приподнялся на руках, глядя на Бенедикта во все глаза. Он смотрел на меня не таясь, светло и печально, и страшно было мне даже на миг подумать, что его печаль обо мне, потому что всегда чувствовал я, что дорого стоит каждая слеза, выкатившаяся из этих молодых, но мудрых глаз.

— О чем это ты говоришь?! Что значит, будто ты мне больше брат, чем остальным? Как же?! Разве они не твои братья, пусть только по отцу?

Бенедикт вздохнул и улыбнулся. Горька была его улыбка. Я же и вовсе не знал, что подумать! Все эти годы жил я с ним бок о бок, точно кипучий океан у прибрежной скалы. Неспокойный и яростный, я с тайной завистью и благоговением смотрел на его непоколебимое спокойствие, не ледяное, как у Кэлма, но вдумчивое и глубокое. Он редко со мной заговаривал, еще реже встречались наши взгляды, но я ценил эти минуты превыше всего, ибо они исцеляли мое сердце. Ведь ни в его словах, ни в его глазах никогда не читал я неприязни.

Я восторгался им? Да, конечно. Как все. Но мой восторг был сродни восторгу перед солнцем. Таким же далеким и непостижимым, как оно, был Бенедикт. Я никогда не думал, что его сердце будут угнетать мои беды и отзываться в нем во сто крат больней! Я никогда не думал, что однажды он будет так долго говорить со мной…

И как я был смущен его словами!

— Не то ты спрашиваешь, — молвил между тем Бенедикт и отвернулся, словно бы ему в тягость было мое изумление, — Не о том сейчас должна болеть твоя голова!

— Не о том? Так о чем же еще?! Являешься ты, выслушиваешь, не убив сразу, да еще и рану мою лечишь, хочешь уберечь меня от смерти, говоришь, будто я тебе брат больше, чем остальные! Последние твои слова — чистая для меня загадка, не пойму, что они значат! Да и вообще ничего не пойму! Приглашение государево было для меня такой же загадкой. Мне бы осмотрительней надо было быть, не ехать с ним, но… Как же было не поехать, если сердце так рвалось?! И вот чем все обернулось — ловушкой! Нет уж, Бенедикт, прости мне мой страх — объясни свои последние слова.

Так говорил я ему горячо и торопливо, а у самого сердце замирало в груди, до того пристально смотрел он на меня, пока я говорил. Но я смолк, и его взгляд тут же смягчился, словно тучи, набежавшие на солнце вдруг рассеялись.

— Оставь в покое свой страх, — ответил он, касаясь моей холодной руки своими теплыми пальцами. — Разгадка моих слов вовсе не так ужасна. Ты мне больше брат нежели прочие, потому что у нас одна мать, и… может статься, один отец. Не хотел я говорить тебе последнее, чтобы не мучить тебя сейчас понапрасну.

Он замолчал, потупив взор. И пролегла меж его прямых бровей горькая складка.

Я же до того поразился его речам, что и лихорадка моя на время пропала. Столько всего неожиданного валилось на меня этим проклятым днем, что почувствовал я себя, наконец, человеком, попавшим под горный обвал. И не было этому обвалу конца!

— Что?! Постой… Погоди. Что ты говоришь?! Как это «может статься, один отец»?! Н-но ведь долгие годы государь изводил меня тем, что я — не его сын! Он называл меня отродьем и ненавидел за это…

Бенедикт поднял голову и, посмотрев на меня своими темными глазами, спокойно возразил:

— А я и не говорил о короле. К тому же… разве я сказал «может статься»?

— Да, ты так сказал…

Он удивился. Или хотел сделать так, будто бы удивлен.

— Вот, видишь, Калибен. — задумчиво проговорил он, словно размышляя вслух, — Все во мне противится тому, чтобы говорить тебе правду, язык, и тот подводит! Нет, конечно, не то я хотел сказать. И мать у нас одна и отец тоже. И не «может статься», а точно это так.

Сказав последнее, он замолчал.

Молчал и я. Было мне то жарко, то холодно, но пуще этого меня мучили его слова. Говорил он их мне не охотно, силком я их из него тянул. И говорил обрывисто, не все. Оттого почти ничего я не понял.

— Почему же ты замолчал, Бенедикт? — спросил я у него тогда, пытливо вглядываясь в его лицо, — Сказал лишь, будто родители у нас общие, и все… Но с чего ты это взял и как, не сказал! Разве это не важно?

— Не важно. По крайней мере, сейчас, — отозвался Бенедикт, и усталость затуманила его ясный взор, точно сумерки светлый полдень. — Я хотел лишь убедить тебя, что от меня не будет тебе никакой опасности. Ты — мне брат родной, и сто раз я подумаю, прежде чем отправить тебя на казнь и не в тягость мне будет рассудить, в чем повинен ты, а в чем нет.

Сказав так, он встал.

— Ты уходишь? — тут же встрепенулся я, невольно вздрогнув, ибо стольким было переполнено мое сердце, что боялся я остаться с собой один на один.

Бенедикт должно быть ясно прочел в моих глазах эту смертную тревогу, так как в его собственном взгляде уловил я тень замешательства. Он остановился в раздумье.

— Да, — наконец сказал он, но не было в его голосе былой уверенности, — Я и так слишком долго отсутствовал в замке. Если пробуду здесь еще дольше, боюсь, кто-нибудь из братьев не усидит и надумает отправиться следом. Я лишь надеюсь, что тревога за жизнь отца да надежда на мое скорое возвращение удержат их на месте.

Я понял его и попытался представить какого-то приходиться сейчас хотя бы Сколду, для которого все происшедшее с королем яснее ясного, а представив, содрогнулся. И разве прочие не разделяют его чувств?..

— Что же мне теперь делать? — спросил я, растерянно глядя на Бенедикта. Слабость одолевала мое тело, и жар лихорадки возвращался. — Рано или поздно, но они найдут меня. Смерть меня не страшит, но тошно мне даже помыслить о том, сколько обвинений я выслушаю прежде, чем умру.

— Я скажу тебе, что тебе теперь стоит делать, — спокойно ответил мне Бенедикт. Он накинул на плечи плащ, взял в руки ножны и приладил их к поясу. После он посмотрел на меня пристально, и снова без всякой неприязни, — Я выиграю для тебя пару дней, ты должен отлежаться, накопить сил и дать ране немного зажить, чтобы вскоре быть способным к поездке верхом. Я навещу тебя или найду человека, который будет за тобой ухаживать эти дни. Лесник не вернется сюда так скоро, Кэлм забрал его в свидетели.

Я крепко сжал челюсти, услышав последнее, и невольно задержал дыхание от бессильной злости. Бенедикт, конечно же, заметил это. Он чуть пожал плечами:

— Да, они намерены судить тебя не дожидаясь, когда король придет в сознание и расскажет о произошедшем. Поэтому они уверены, что я отправился сюда за тобой. Они ждут тебя для начала суда, и лесника оставят в городе. Но не думай об этом. Я смогу держать братьев в неведении пару дней. Они сейчас не в силах оставить покои короля – они переживают за его жизнь сейчас сильней, чем хотят отомстить тебе. Потом, если король не придет в себя, и не сможет замолвить слово в твою защиту, будь готов ехать со мной туда, где тебя не станут искать. Я подумаю, что бы это могло быть за место.

— Ты предлагаешь мне… бежать? — с трудом вымолвил я.

Мысль о бегстве, пронзила мою гордость, словно раскаленное стальное жало. Всё во мне восстало против такого позорного поступка. Ведь я не был виновен! Что за судьба мне выпала такая – платить не по своим счетам, не за свои подлые дела, а за проступки чужие? Вместо отцовой любви питать свое сердце презрением и ненавистью… Вместо благодарности за схватку с пандусом ради спасения жизни того, кто хотел убить меня, получить смертный приговор самому…

Ладонь Бенедикта легла на мое плечо, утешая и прерывая безудержный поток горьких мыслей, что хлынул в мой уставший разум.

— Я понимаю твои чувства, — голос брата был печален. Я посмотрел на него — печальным был и его взгляд, — Я обещал нашей матери, что в меру своих сил постараюсь оказать тебе помощь, если с тобой случиться беда. Это была её последняя просьба. И вот с тобой случилась беда. И такая, что помочь тебе я не могу, лишь король может. Но если он не очнется… У тебя есть выбор, Калибэн. Бегство из страны или смерть. Пока король молчит, выбор у тебя такой. Прими его и поживи с ним эти дни. Я знаю, это тяжело. Но другое сейчас невозможно.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.