Дневник принцессы. 16

Остаток дня я старалась не отходить от него. Ведь я вновь обрела в своей душе тот безмятежный покой, который неизменно наступал вслед за нашими недолгими разговорами и встречами. Я вновь чувствовала его.

Король Алкмеона… Нет, мой Бенедикт! По-прежнему мой, неизменный, вечный… Как я могла испугаться его?! Словно маленький ребенок в темной комнате, которому ветка облепихи в окне кажется лапой страшного чудовища… И которой он каждый раз любуется по утрам. Как мог ввести меня в заблуждение его новый титул? Отчего вдруг я решила принять его сдержанность за холодность? Почему позволила своему тревожному воображению затмить мне истинную картину? Это мог себе позволить, например, Джекос. Его восхищение Бенедиктом всегда было слепым и чуть суеверным. Он сравнивал его с солнцем и мечтал послужить Алкмеону под началом именно такого короля. Поэтому он радовался коронации Бенедикта больше других. В своем сердце он давно определил ему место на недосягаемой вершине, а себя поставил у ее подножия.

Но у меня все было не так. Я никогда не понимала, почему такими людьми как мой старший брат принято любоваться издали. Солнце… Я не боялась обжечься. Да и чем? Его величием? Но его величие было лишь следствием его доброго сердца. И эта бесконечная доброта была и его волей, и мудростью, и силой. Она имела миллионы оттенков, но всегда казалось неиссякаемой и глубокой. И я не могла взирать на нее издали, как это делали многие, молча восхищаться и хвалить ее. Мне доставляло гораздо больше радости купаться в ее теплых лучах, пить ее всей душой словно чистую родниковую воду.

А потом, после коронации, во мне словно случилось затмение. На церемонии я впервые не увидела в глазах Бенедикта того света, который и делал их столь прекрасными. Они потухли. Я испугалась. А дальше мой страх только разрастался. Я чувствовала, что титул забирает его у меня. Мне казалось, будто с момента коронации он ни разу на меня не взглянул.

— Я часто смотрел на тебя, — спокойно возразил мне на это Бенедикт.

Это было уже поздним вечером. Мы стояли с ним на одной из веранд, выходящих в Восточный Сад. Воздух был напоен мятной свежестью. Алый закат гас на темно-синем бархате неба. Быстро темнело.

— И что же ты видел? — не удержавшись, спросила я.

Он повернул ко мне свое лицо. В вечернем сумраке его карие глаза казались совсем черными. Он чуть улыбнулся печальной улыбкой.

— Ты была растеряна и испугана.

Я очень удивилась. Мне почему-то казалось, что я хорошо умею притворяться равнодушной.

— И ты не хотел утешить меня?

Его взгляд стал совсем печален. Он отвернулся и долго молчал. Меня испугало это молчание, и я уже хотела просить у него прощения, думая, что обидела его. Но он внезапно опять повернулся ко мне.

— Твой мир изменился, Девиес, — мягко сказал он, глядя мне в глаза тихим и теплым словно июльская ночь взглядом, — И я не могу тебя в этом утешить. Не могу сказать, что все вернется и станет как прежде.

   Я опустила голову. Да, мой мир менялся… Нет. Он рушился! Мне опять захотелось плакать.

— Ты был частью моего мира, — чуть слышно пробормотала я, глотая ком в горле. — Очень большой частью! И теперь ты — мой король. Джекос сказал, что я должна перестать видеть в тебе… брата, и начать повиноваться тебе.

Бенедикт на это вдруг рассмеялся. От неожиданности я вздрогнула и посмотрела на него с удивлением. Я так редко слышала его смех, что уже успела забыть какой он.

— Вот так совет, ничего не скажешь! — отсмеявшись проговорил он. — Прости, Девиес, мне мой смех, но я просто не сдержался. Уж очень это все в духе Джекоса.

Я тоже невольно улыбнулась, понимая, что он имеет в виду. Джекос был просто в восторге оттого, что Бенедикт стал королем. Лучшего правителя для Алкмеона он себе и не мыслил и теперь всем советовал присоединяться к его радости посредством отказа от братских чувств и заменой их на повиновение.

Бенедикт между тем снова стал серьезен. Он немного помолчал, глядя через перила вниз, на чернеющие во мраке ветки деревьев и задумчиво покачал головой:

— Нет, — сказал он, не глядя в мою сторону, — Я не хочу твоего повиновения, Девиес. Это будет слишком…

Он не договорил, намеренно оборвав себя.

— Слишком нелепо? — робко спросила я, подвигаясь к нему ближе и стараясь заглянуть в лицо.

Бенедикт посмотрел на меня странным взглядом, переполненным не менее странным чувством, похожим то ли на тоску, но ли на боль. Я никогда не видела у него такого.

— Слишком тяжело, — словно нечаянно сорвавшиеся с его губ слова, потрясли меня.

Волшебная шкатулка, с которой я часто любила сравнивать своего брата, отпиралась просто. Без ключа. Она и не была запертой, как мне почему-то всегда казалось.

У меня сжалось сердце. Как жестоко и легкомысленно было с моей стороны верить в неуязвимость его души. И никогда, никогда, не пытаться разглядеть сквозь ее нестерпимое солнечное сияние немую боль!

 Я невольно вновь вспомнила слова отца о людях якобы рожденных для власти. И вдруг подумала, что он очень ошибался, имея в виду Бенедикта. Он принимал его спокойствие за холодность, разум — за рассудок, обаяние души — за умение повелевать. Но кажется он не понимал, что между смотрящим и видящим лежит огромная пропасть. Сам он был лишь смотрящим. А Бенедикт…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.