Окна. Глава 10: Рассказ

Макс вздохнул и перевел взгляд на девушку. Очень красивую, странную и не по годам проницательную. Он долго молчал, изучающее глядя на нее, словно пытался сквозь оболочку ее тела рассмотреть тот самый невидимый магнит, который притягивал к ней. И не только физически. На это странное притяжение не менее сильно реагировала, как оказалось, и его душа – Макс действительно испытывал все растущее желание открыться.  И чем дольше он смотрел на Еву, тем сильнее оно становилось. И этому опять же не было никакого объяснения. Кроме разве что мысли о том, что душевный стриптиз перед человеком, не знакомым тебе, чувства которого ты щадить не обязан, так как ничего о них не знаешь, — вещь вероятно менее болезненная, чем откровения с тем, кому ты взаимно очень дорог. Макс невольно вспомнил их с сестрой мучение на этой почве, которое длилось пару месяцев, едва не рассорив их, пока он не догадался съехать. Дело было в том, что Анна любила его и поэтому хотела как-то помочь, понимая эту помощь по-своему, по-женски. Первое время она часто просила брата не держать горе в себе. Сердилась на него за молчание даже. Макс на это пожимал плечами: он видел в ее настойчивых попытках разговорить его не только сострадание. Он чувствовал, что сестра сама пребывает в не меньшем шоке от произошедшего, что сострадание в ней столько же, сколько и собственно страдания – личного, страха «внезапно», «вдруг» потерять самого близкого ей человека. И что Анна не совсем честна с собой, думая, что эти разговоры по душам нужны прежде всего ее брату… Вообще, первые два месяца после диагноза были сложным временем. Анна смотрела на брата, точно на приведение. Она боялась его молчания, боялась тех мрачных догадок, которые это молчание в ней возбуждало. И правда была в том, что это она нуждалась в разговоре. Она хотела, чтобы Макс говорил с ней так же откровенно, как всегда. Как раньше. Она боялась нового молчаливого и хмурого брата. Но не меньше она боялась, что разговорив Макса, она увидит его боль, которая наверняка окажется такой сильной, что у нее не хватит мужества и оптимизма противостоять ей. Что утешителя из нее может и не получиться, так как она сама нуждается в утешении.

Так они с Максом и прожили больше двух месяцев после диагноза. Если бы Макс не видел, как боится его сестра той самой откровенности, которой она же от него и добивается, он бы поддался на ее уговоры. И тогда какие-то душеспасительные беседы могли бы быть. Но он видел и потому не мог говорить с Анной свободно, отдаваясь вполне всему тому, что мучило его, отравляя и требуя выхода. А ведь первое время он действительно хотел поговорить… Просто хотел, озвучить то, что теперь чувствует. Он испытывал необъяснимую потребность произнести вслух все то, что заезженной пластинкой прокручивал про себя. Зачем? Макс не знал. Наверное, так ему было бы легче признать то чудовищное изменение, которое случилось в его жизни после вынесения ей приговора, то есть диагноза. В общем, он хотел, Анна просила… И Макс пробовал пойти на уступку себя и ей, но… Он только убеждался, что видит ситуацию правильно: Анна искренне желала выслушать его, но не менее искренне страдала от его попыток выговориться. И каждый раз момент, когда они менялись ролями, наступал неизбежно быстро: Анна вдруг начинала плакать, испуганная слишком близко принятыми к сердцу эмоциями Макса, и Макс немедленно принимался утешать, видя в себе причину ее состояния. Потом обоим было всегда одинаково неловко. Анна ругала себя за чувствительность, Макс за бесчувствие, а все невысказанное и больное продолжало копиться и бродить в его душе. И оба они каждый по своей причине какое-то время обходили запретную тему стороной, но в конечном итоге все начиналось сначала. Анна не могла выносить его молчания.  И Макс не мог… Но ничего путного все-равно не получалось. Они только мучили друг друга и себя. В конце концов, до Макса дошло, что происходит, он собрал свои вещи и съехал от сестры на отдельную квартиру. Он рассудил, что легче и проще ему будет смиряться со своим положением в одиночестве, пугая своей перекошенной то гневом, то тоской физиономией что-то менее ранимое, чем его сестра. Например, зеркало в прихожей, стол, диван, шкаф… Стены, в конце концов. Иных достаточно крепких нервами и близких его душе «друзей», у него после диагноза, увы, не осталось.  Странно, но вот так.

И вот теперь совершенно неожиданно напротив него сел человек «все в одном флаконе». Девушка. В ней было для него всё. Макс чувствовал, этот собеседник позволит ему, наконец, ту степень свободы быть собой, которую он сам осилит. Нет, эта девушка не испугается, не «впечатлится», не начнет говорить не то и не к месту. Не начнет от испуга или впечатления, перебивать и жалеть его, что было бы хуже всего… Она просто побудет рядом. Просто позволит ему самому найти в ней поддержку. Позволит выбирать эту поддержку. Она будет просто слушать… Просто будет.

И Макс вдруг понял – это именно то, что нужно. Именно так, как он всегда хотел. И поняв это, он окончательно принял всё, что творилось в его комнате этим вечером, начиная с прихода Евы. Происходящее больше не казалось ему сюрреалистическим. Не форматным – да, но при этом не объяснимо правильным для него. Нужным.

— Да, это не правда, — сказал он, наконец, мрачно уставившись на свои руки, лежащие на коленях. – Одному быть плохо… Но почему нужно обязательно рассказывать? Разве мы не можем просто посидеть и помолчать на эту тему?

Ева оценивающе взглянула на него:

— Хорошо сказал… Можем. Как хочешь. Хотя, врать не стану, мне любопытно послушать твою историю, – закончила она беспечным тоном, как будто речь шла о совершенно пустяковой вещи.

Макс удивленно хмыкнул и поднял глаза. Она спокойно улыбнулась ему. Вероятно, так небрежно отзываться о чьей-то личной драме, было грубостью. Но, странно, Макс испытал вместо обиды сильное облегчение: бестактность Евы, это ее «любопытно», эта унция легкомыслия не только не задели его, а напротив – словно открыли форточку в душной комнате, где хранились тяжелые переживания, которые он запер еще год назад. От себя, но больше от сестры. Макс осознал, как напрягало его все те месяцы страдательное любопытство Анны, и как равнодушное любопытство Евы вызвало в нем едва ли не порыв благодарности именно за то, что оно равнодушно.

— Любопытно? – переспросил он так, словно сомневался, не ослышался ли.

— А тебя это удивляет? Знаешь, ты не похож ни на наркомана, ни на человека, который постоянно снимает дешевых проституток в грязных кварталах, ни на тем более гея… Ну, или кто там еще обычно цепляет эту болезнь?

Макс не стал отвечать. Спокойный голос девушки, ее поверхностные рассуждения действовали на него самым благоприятным образом. Он не хотел прерывать Еву. Удивительно, она говорила о его болезни, бестактно и просто высказывая предположения, и это его расслабляло и успокаивало самым противоестественным образом. От внимания Анны он испытывал всегда противоположные чувства. Возможно, действительно дело было в том, что он не хотел причинять боль сестре, рассказывая ей о своих чувствах? Возможно, дело было просто в любви к ней. Еву же он не любил. И она его, судя по всему – тоже. Поэтому боль никто никому не причинял… Тут никто ни за кого не боялся.

— Значит, ситуация была не обычная, — продолжала рассуждать вслух девушка, словно не замечая устремленный на нее пристальный взгляд собеседника, в котором происходила какая-то не понятная, напряженная работа. – Что-нибудь из ряда вон… Но, если хочешь об этом помолчать, конечно пусть так и будет.

На какое-то время действительно в комнате воцарилось молчание. Ненадолго. Макс вскоре прервал его, вздохнув и сказав:

— Вообще-то… Если честно, не хочу.

И сказав это, он скорее почувствовал, чем понял – это правда. Причем старая, тщательно скрываемая воспаленная от участливо-пугливого внимания сестры правда, похожая по всем признакам на запущенную рану. И ее давно бы пора вылечить. Хотя бы ее.

Ева никак не стала комментировать его неожиданное признание. И этим опять оправдала его ожидание. Она молча на него посмотрела и только посильней натянула подол платья на колени. Макс уловил это движение и вспомнил, что батарея выключена. Он встал и, порывшись за шторами, исправил ситуацию. Потом вернулся в кресло:

— Сейчас будет теплее… Так вот. История… — и снова вздохнул: память оживала, вытаскивая на поверхность так и не пережитое толком тогда потрясение, и становилось не по себе.

Он ненадолго замолчал, допил в задумчивости вино, поставил бокал на столик и попытался собраться с мыслями, устремив взгляд на дрожащие огоньки свечей. Ева молча смотрела на него из своего кресла. Ее взгляд не выражал ни жалости, ни нетерпения. Лишь спокойный умеренный интерес не глупого, постороннего человека.

— Да, — снова заговорил Макс. – Не обычная история, тут ты снова права. Из ряда вон… Впрочем, началась она почти обычно. Четыре года назад отец решил развестись с мамой и уехать за границу. В Рим. Родители давно жили отдельно от нас с сестрой, вообще в другом городе, и мы с Анной понятия не имели, что у них там происходит. Ну, и вот выяснилось – что … У отца вдруг случилась «любовь всей жизни» во время одной из его деловых поездок. Он у меня тоже архитектор… был. Человек творческий, увлекающийся…

Макс был вынужден снова сделать паузу, потому что тон его против воли становился всё язвительней и насмешливей. И оттого, каждое слово наполнялось каким-то не приятным, чуждым его родному значению обвинительным смыслом. Он словно бы упрекал отца за его творческую и увлекающуюся натуру. Это было нелепо. Поэтому Макс и замолчал, стараясь унять проснувшуюся вместе с воспоминаниями давнюю обиду. Когда ему показалось, что он вполне взял себя в руки, он продолжил:

— Так вот… Он… Отец боролся, по его словам, с этим приступом запоздалой страсти, сколько мог. Он ничего не говорил даже мне… Даже, потому что я тогда был его другом. Самым близким. Видимо, он рассчитывал, что у него пройдет «эта дурь», потому и не откровенничал об этом ни с кем. Но «дурь» все никак не проходила, и он все-таки улетел, в конце концов, в Рим к «единственной женщине». Мама отпустила его внешне спокойно, после, правда, болела от огорчения. Я был тогда очень зол на отца, осуждал, не понимал, как так можно поступать с ней. Ну, ладно, мы, его дети выросли… Давно уже перестали нуждаться в его постоянном присутствии, в личном нравственном примере и участии в наших жизнях. Дружили на расстоянии. Но оставлять маму… В общем, когда отец позвонил мне из Рима с попыткой объясниться, я не хотел ни слушать, ни прощать, ни навещать его. Тогда я с ним здорово поругался, поставив на нашей былой дружбе большой жирный крест. Но позже вышло так, что мне пришлось побывать в том городе. Это было необходимо для принятия меня на работу в крупное архитектурное бюро. В Риме был головной офис. Отец меня там банально выследил и… Как не был я разочарован его поступком, любил я его все таки сильней, чем ненавидел. Ну и… И, разумеется, ему удалось добиться нашего примирения. Да, я по-прежнему не понимал, как можно из-за какой-то «романтической ерунды» рвать с семьей, с местом. Не понимал. У меня лично таких помутнений сознания из-за женщин не случалось. Единственное, что я тогда понимал, так это то, что очень скучаю по нашему с ним общению, которое сам же и оборвал. Поэтому я смирился, в конце концов, с тем, что у отца теперь «вот так», и дал себя уговорить.  Тем более, у мамы ситуация в жизни наладилась.  Она, не без поддержки сестры (Анна тогда брала отпуск, приезжала к ней, чтобы утешить), поправилась и всерьез увлеклась фотографией. Сначала фотографировала, чтобы отвлечься, потом незаметно так втянулась, что пришлось дарить ей профессиональную фотокамеру. Они на этой почве даже тесно сошлись с Анной, с которой раньше у нее всегда были разногласия… Хотя речь не о них, просто я не очень умею складно рассказывать… В общем, я стал бывать в  Риме. Тогда, в самолете, я сказал тебе правду: в свое время я часто летал. Мы встречались с отцом на его территории… Каждый раз это были… хорошие встречи. Когда я приезжал, он всегда заказывал столик в нашем любимом кафе, и мы обычно сидели там до ночи, рассказывая друг другу о том, что и кого произошло. Тема его новой женщины была, все еще под запретом. Я не хотел знать о ней ничего. И отец никогда мне ничего о ней не рассказывал, и, конечно же, не знакомил…

Макс усмехнулся уже не ядовито, но грустно. Разбуженные словами воспоминания вызывали в уснувшем однажды уголке сердца теплые чувства. И они исцелили линию губ от жесткости глубоко спрятанной нежностью и тоской по тем дням. Далеким дням, вернуть или повторить которые теперь не возможно. Если бы Макс мог видеть сейчас себя в зеркале, он бы удивился тому, как смягчилось выражение его лица. Но напротив вместо зеркала сидела девушка. И она единственная увидела эту удивительную перемену… И эта перемена вызвала на ее собственных губах ответную кроткую улыбку. Она смутила Макса. Чем, он не разобрал, но поспешно отвел взгляд в сторону.

– Странно вообще, что я начал об этом… С этого… Слишком длинная присказка выходит.

И он заставил себя небрежно пожать плечами. Хотелось защититься от собственных чувств, от потребности вспомнить именно об этом – о последних днях, проведенных с отцом в Риме. О последней поездке. О последней попытке отца неловко заговорить с ним о своей новой жене.  О его резком ответе… И больше всего о том, как виновато отец тогда улыбнулся ему. И сколько в этой виноватой, кроткой улыбки старика было затаенной печали. Нет, он не обиделся на сына. Он принял его гнев с невыносимым для Макса смирением во взгляде. Лучше бы он вспылил в ответ, чем это примирительное и даже ласковое: «Хорошо, сынок, не буду. Ты только не сердись.»! Ведь что на такое ответишь?

Макс чувствовал, как сильно он хочет вспомнить все это сейчас. Хотя изначально собирался рассказать Еве о другом. О том, что случилось после. Намного позже…

— Макс?

Чуть тревожный, тихий оклик Евы заставил его очнуться и с удивлением осознать, что каких-то пару мгновений назад он умудрился так глубоко забыться, что девушке пришлось его тормошить. И еще осознать то, что мыслями, всей душой он уже настолько «там», в прошлом, в той ситуации, на месте того юного вспыльчивого Макса, что кажется даже чувствует на своем лицо уличную прохладу того летнего вечера. И сложное чувство теснится в горле и перехватывает дыхание. Это еще не раскаяние, даже не стыд, не ясное осознание своей вины перед ним… Но предчувствие этого осознания. И предчувствие ужаса, ведь эту вину искупить уже будет нельзя.

— Макс… Если это так тяжело, может…

— Нет, — он резко отрицательно мотнул головой, то ли подкрепляя этим движением смысл сказанного, то ли так пытаясь вытрясти из себя внеплановое оцепенение от внеплановых воспоминаний.

Потом его слух уловил звук льющегося вина и следом перед ним на столике появился наполненный на треть бокал. Он выпил. Помолчал немного. Стало чуть легче…

Нет, не сейчас. О последней встрече с отцом сейчас он говорить не будет. Не надо.

И Макс вздохнул и решительно посмотрел на Еву. Она все так же сидела напротив, забравшись в кресло с ногами, и смотрела на него все тем же спокойным и теплым взглядом. Взглядом, на который можно было опереться, за который можно было держаться так же надежно, как за спасательную веревку или круг. Наверное, потому что там не было унизительной для Макса жалости и личного страдания, которое всегда проступало в глазах у Анны.

— Нет, я все же расскажу… Просто начал немного не о том.

Ева только кивнула в ответ, словно не заметила его неловкости, и как он сглотнул комок в горле, когда сказал «не о том». И Макс, в тайне от себя самого благодарный ей за это не замечание, снова продолжил рассказывать:

— Так мы встречались пару лет. Потом начались странности. Отец вдруг куда-то пропал. Перестал отвечать на звонки и письма. Я прилетал к нему в тот период и вернулся обратно ни с чем. Его «не было дома». Ни его, ни его женщины. Мне никто не открыл дверь по его адресу. Я не знал, что и думать. Все что я мог, это продолжать писать ему и звонить. Я даже переступил тогда через свою обиду за мать, и звонил не только на его сотовый, но и на домашний, надеясь поговорить с его новой женой. Результат был нулевой. Я был уже близок к тому, чтобы заявить в полицию. Ни отца, ни его новой жены словно бы не существовало больше. Это было не самое приятное для меня время, благо длилось оно не долго. Несколько месяцев спустя, отец объявился так же внезапно, как до этого исчез. Он позвонил. Он просил простить его и говорил, что все объяснит, когда мы встретимся. Голос по телефону у него был не обычный. Словно бы со мной говорил сильно изменившийся человек. И изменившийся в лучшую сторону. Хотя отец и до этого исчезновения не был унылым пессимистом, теперь в его голосе звучала какая-то потрясающая энергия и жизнерадостность. Он обещал, что сам прилетит и всё расскажет лично. Это был голос человека, который сделал в жизни какое-то бесценное открытие или что-то в этом роде. В общем, я был поражен и сбит с толку. И рад, и зол на него, все вместе. Из Рима отец не вылетал с тех пор, как туда переехал. Дело было в его пассии. То ли не пускала, ревнуя к нашей матери, то ли еще что… Не знаю. В общем, отец хотел прилететь сам. И он прилетел. Это было как раз год назад. Помню, он позвонил мне и ошарашил тем, что в аэропорту, садится в самолет и вечером будет уже у нас. Он просил его встретить. Анна вдруг захотела поехать со мной, но не смогла отпроситься с работы: в тот вечер у ее отдела как раз была сдача годового отчета. Поэтому в аэропорт я поехал один. И хорошо…

Тут Макс внезапно запнулся и замолчал, так и не договорив. Поэтому «и хорошо» повисло в воздухе.

События годичной давности стояли перед мысленным взором уже настолько реальные и живые, что рассказывать их, как просто историю стало совсем не возможно. Горло сжимало от накатывающих старых эмоций, которые благодаря рассказу словно бы обрели второе дыхание. И порой они начинали душить особенно основательно. Как сейчас. Душили глубоким неприятием произошедшего, безадресным гневом и подавленным когда-то сочувствием к самому себе.

Макс бессознательно потер рукой горло.

Ева налила ему еще вина. Он машинально выпил, не особо понимая зачем, но оказалось, что поступил правильно: дышать снова стало легче. Кашлянув, он продолжил немного хрипло:

— Так вот… И хорошо, что она не поехала. Вообще я как-то не вспоминал тот вечер… до сих пор. То есть связно не вспоминал, так какие-то куски, части. Наверное, он так мне и запомнился: как испорченная кинопленка, где уцелели только фрагменты записи… Значит… Было начало зимы, вечер, и еще утром шел мокрый снег, а потом ветер сделал из этого всего на дорогах каток. К чему это я? К тому что, виной всему была погода… Я встретил отца в международном терминале. Он меня обнял и так посмотрел, что… Я не знаю, как описать его взгляд… Хотя, наверное, это очень важно. Он так посмотрел, что у меня что-то внутри перевернулось и все мое негодование, обиду на его исчезновение, словно чем-то смыло. Как не было. Я… Я был просто очень рад видеть его. Обнял еще раз… Отец был какой-то новый. Я его и узнавал, и нет. И себя тоже не совсем узнавал, кстати. В общем, оба мы были в тот момент какие-то… странные. А может и не странные, просто в  кои-то веки между нами не чувствовалось той обиды, с которой я не мог ничего поделать раньше. Из-за его новой жены, из-за болезни матери. Такие вот были минуты – без его вины, без моего упрека. Он, казался, смущенным и очень растроганным такой встречей. Я и сам от себя не ожидал… Мы погрузили его вещи в машину, я сел за руль. Помню, всю дорогу, от аэропорта до города, говорили о каких-то пустяках, словно бы сговорились не трогать, пока не придем, тему его исчезновения. Отец выглядел очень оживленным, даже помолодевшим, хотя глаза у него как-то изменились странно… Впрочем, он все-время отводил их в сторону, я не мог поймать его взгляд. Я вез его в кафе. Так у нас было уже давно заведено. Столик был забронирован. И вдруг… Перед самым въездом в город, отец просит, чтобы я позвонил сестре. Говорит, что он хочет посидеть в кафе с нами двумя, рассказать кое-что. Его просьба меня тогда слегка удивила, но и только. Я был слишком рад его видеть, и не настроен обращать внимания на мелкие перемены в голосе отца, на тени не ясных эмоций, которые то и дело появлялись на его лице, пока мы ехали… Их я вспомнил уже потом… Одним словом, я просто позвонил тогда Анне… Она обещала подъехать… Это был как раз тот поворот… Обычно там притормаживают, когда гололед, чтобы не заносило, так как в том месте ограда еще не достроена. Не хватает нескольких секций, поэтому если занесет, можно беспрепятственно скатится в кювет и дальше… Склон там крутой и спуск долгий… В общем, было скользко. В этом и была причина. Я отвлекся буквально на секунду. Даже не отвлекся, просто не все внимание было на дороге… Если бы было все, возможно мне и удалось бы удержать машину на трассе. В общем, все совпало: этот проклятый участок дороги, сотовый, темнота, погода… И когда не пойми как какая-то невзрачная легковушка, выскочила из параллельного потока на встречку, оказавшись прямо перед нами, я слишком резко крутанул руль в сторону. В сторону склона. Легковушка не сильно ударила нас в бок, просто по касательной… Если бы не моя резкость, возможно машину так бы не крутануло… Но ее крутануло. И дальше уже пошла цепная реакция, инерция… Мы врезались в бок грузовика, срикошетили, и как бильярдный шар точно попали в «лузу» — вылетели в брешь защитного ограждения. И покатились по склону. Перевернулись еще пару раз, налетев на что-то большое и твердое (видимо выступ скальной породы) пока не достигли дна… Наверное, пробило бензобак, потому что в салоне запахло бензином… В общем, машина могла загореться. Да и не машина это уже была, а лепешка. Подушки безопасности, конечно, сработали. Они спасли нам лица. Но перед кузова был смят так сильно, что отец оказался зажат между креслом и передней панелью. Мне повезло больше. Я первым пришел в себе. Была содрана кожа на ладонях, они кровоточили, были еще какие-то мелкие ссадины и кое где тело начинало ныть в предчувствии синяков, но это были пустяки. Вот отец пострадал по-настоящему. Когда я до него добрался, он был без сознания. Правая часть головы в крови, и кровь начинала проступать на рубашке. В том месте, где в его грудную клетку вмялась приборная панель…

Макс почувствовал, что начинает задыхаться и поэтому прервал сам себя. Прикрыл глаза и откинулся на спинку кресла, переводя дыхание. Он вспоминал все события в такой точной последовательности и подробностях первый раз. И, как выяснялось по ходу, ничего более мучительного в своей жизни делать ему еще не приходилось. Но он смутно осознавал и другое: с каждым словом становилось легче. Необъяснимо как-то иначе, проще, светлей… И это новое ощущение подталкивало продолжать. И еще… подталкивало ощущение рядом подходящего слушателя. У Макса было необъяснимое чувство, что «пазлы сошлись»: именно эта девушка, именно эта комната и именно сегодня. Словно бы он прилетел в другую страну, на другой край света только ради этого вечера.

Ева снова налила в его пустой бокал вина. Он немного посидел, не двигаясь, почти не дыша, потом разлепил веки. Долго смотрел в горящую алым светом густую темноту напитка, окруженную крохотными островками света, потом взял бокал и немного отпил. Еще помолчал, еще отпил…

Наконец продолжил:

— Я не помню ни боли, ни каких-то чувств или мыслей вообще. Наверное, я в те минуты даже забыл на время что такое, дышать. Я действовал так быстро, как только мог. Поскольку пожар мог начаться в любую минуту, времени у меня было не много. Я выбрался сам, нашел сотовый, на ходу набрал номер медслужбы. Описал ситуацию на удивление твёрдым голосом и очень связно. Потом, боясь пожара, попытался вытащить через другую дверь отца. В сознание он так и не приходил… Но когда я стал тянуть его, он так сильно застонал и побелел лицом, что я бросил это дело, впервые подумав о переломе ребер. Потом я осмотрел его голову. Я боялся, что и она пробита. Но просто оказалась содрана кожа… Потом… Потом приехала машина медпомощи и бригада спасателей… Отца извлекали долго, ломая корпус машины. Я очень хорошо запомнил этот металлический скрежет… Все это время он был без сознания. Я боялся, что он умер… Хотя нет. Не так. Я не боялся, что он умер… Всё, что я чувствовал тогда, это желание, чтобы он открыл глаза. О смерти я не думал ни секунды. Потом отца осторожно погрузили в медицинскую машину. А меня посадили к спасателям. Уже в больнице выяснилось, что кроме ссадин и синяков у меня треснула берцовая кость и вывихнуто плечо. Видимо, тот аффект, в котором я находился, переживая за отца, пытаясь его вытащить, не позволял мне чувствовать собственной боли. И я изрядно натрудил ногу и руку, тогда когда им полагался полный покой. Ну и когда состояние мое изменилось, я стал более адекватным, чувствительность ко мне вернулась, мне пришлось вколоть какое-то болеутоляющее и что-то там от инфекции, потому что началось заражение и воспалительный процесс… Об этом мне пытался рассказать дежурный врач, после того, как мне обработали все раны, наложили гипс, и я пришел в себя. Но я его плохо слушал, перебивал, хотел узнать, что с отцом… Мне было не приятно, что он ведет со мной какие-то пространные пустые беседы о моем не таком уж тяжелом состоянии, вместо того, чтобы сразу рассказать о состоянии отца… И когда я задумался над этим, то вдруг понял – он просто тянет резину. И оказался прав… Только вот… Не с тем знаком прав, — Макс не сдержался и горько усмехнулся. – Врач тянул резину, да, но не потому что, не хотел шокировать меня не утешительным прогнозом касательно отца. Он не хотел шокировать меня прогнозом касательно меня самого. В общем… стандартный анализ крови… У меня нашли ВИЧ-инфекцию. Помню, врачу пришлось повторить мне эту новость раза четыре или пять, чтобы я его хотя бы услышал. Видимо, мой слух решил игнорировать этот очевидный бред. ВИЧ? У меня?! Да это просто ошибка. Так я этому врачу и заявил. Спокойно, без тени волнения… Достучаться ему до меня удалось только после показа данных моих анализов, после целого дня моего переваривания этой информации, и после бессонной ночи, когда я лежал в состоянии странного оцепенения, где-то между сном и бодрствованием. И пытался сфокусировать внимание на мысли «ВИЧ-инфекция». Фокусировалось оно плохо, ведь врач так и не сказал мне, как дела у отца. А он должен был сказать, если конечно он не был садистом… Впрочем, он не был садистом. Потому и не сказал. Сразу не сказал. Ведь… Ведь у отца был СПИД… Вот, ты все-таки вздрогнула. Правда, необычная история? Я тоже так думаю.

И Макс, словно устыдившись этой внезапной вспышки язвительности, опять замолчал. Опустил голову и уставился на дрожащие огоньки свечек на столике. Он ни о чем не думал. Просто вдруг почувствовал сильную усталость. Не в теле.

— Я уже год, как болен, – тихим, будничным тоном вдруг сказал он. – Предварительное лечение дало обратный эффект. Улучшения не только не наступило, процесс поражения словно форсировали. Врачи были в шоке от такой реакции моего организма. А я нет. Я был в другом шоке. Я думал об отце… Думал и был от этого в шоке. Кстати. Я же не сказал… Я, как мне объяснили, заразился от отца. При контакте с ним, когда вытаскивал его из машины. Потому что касался его ран ободранными руками. Кровь в кровь… Вот так. Понятно?

Он с каким-то вызовом посмотрел на девушку. Словно, она требовала его объяснить, как именно он заразился, он объяснял, а она не понимала. В его взгляде Ева прочла это отчаянное и вместе с тем ожесточенное чувство, которое, разумеется, было адресовано не ей. Кому-то другому. Быть может отцу, или самому себе.

— Они достали меня тогда своими мнениями, предложениями, анализами, диагнозами, — снова заговорил Макс, видимо уже совершенно увлекаясь и уходя в воспоминания настолько, что забыл о слушающей его девушке. Он вдруг перестал заботиться, поймет она его уже совершенно бессвязный рассказ или нет. – Когда до меня дошел смысл сказанного врачом… Про то, что меня заразил отец, что он болен СПИДом и уже давно – пять лет… Когда я хоть как-то вместил эту новость в свое сознание… Тогда я, видимо, все-таки немного тронулся умом. Или что-то в этом роде. Я впал в какой-то ступор, апатию, кому… Нет, я не терял сознание, не лежал трупом… Я ходил трупом. Как лунатик, медленно таскал свое тело по коридорам, гремя костылями… Мне сказали, что у отца открытый перелом грудной клетки, кость повредила печень, большая потеря крови. Что он только один раз пришел в сознание в присутствии медсестры и сразу стал просить привести меня к нему. Мне сказали, что он, скорее всего, скоро умрет, что его организм ослаблен вирусом настолько, что ткани вряд ли начнут зарастать, тем более кости… Я поплелся к отцу, кажется, на третий день. Не приходя в чувства, пришел, сел у кровати… Помню, долго смотрел на его серое, худое старческое лицо… На синюю и тонкую кожу закрытых век. Я пытался понять, что же чувствую к нему сейчас. Ведь он скрывал от меня все эти годы свою болезнь. Он отказывал мне в праве знать реальное положение дел. Если бы я знал… Если бы знал, я бы… Да, я бы все-равно перемазался в его крови в том проклятом овраге, пытаясь вытащить из машины! Но я бы до этого… Не знаю… Я бы проводил с ним больше времени. Как-то иначе относился бы к нему… Как-то… лучше. Я бы его выслушал, в конце концов! Про эту его чертову любовь на закате жизни! Ведь он столько раз пытался мне рассказать о ней…

Макс положил руку на горло: под кожей отчаянно сильно бился пульс. Мелькнула мысль, зачем он рассказывает всё это. Зачем мучает себя? Ковыряет больное место, ведь ничего уже не изменить, не исправить… Но мысль эта мелькнула и тут же пропала. Ведь объяснение было. Просто оно никак не облекалось в нужные слова. Но оно было, как и была необходимость ковырять, доставать, пересматривать. Иначе разбудить себя, возбудить в себе интерес к жизни было не возможно. К тому же напротив сидела девушка, которая была ему для этого очень «нужна» сейчас.

— В общем… Если бы. Отец в тот день так и не пришел в себя. Я просидел до вечера. Потом приходил к нему на следующий день… Снова сидел. Пытался что-то почувствовать к нему. Не выходило. Потом приехала Анна. Она сама нашла нас. Я ей не звонил, и просил персонал больницы, чтобы не звонили ей сами. Я не хотел… Она слишком впечатлительная. Я был уверен, такое она точно не переварит – брат и отец. Один при смерти, другой теперь тоже при смерти, только с отсрочкой… Но она нашла нас сама. Помню, она вбежала в мою палату под вечер, кажется, пятого дня или шестого моего пребывания в больницы. Застыла перед кроватью… Наверное, мой отсутствующий взгляд ее сильно напугал… Она бросилась меня обнимать. Плакала… Мы очень близки с ней. С самого раннего детства не разлей вода. Раньше много спорили, но это было давно… В общем, она начала меня тормошить, словно я кукла тряпичная… Реально трясти, вцепившись в больное плечо. И звать… Умолять «посмотреть на нее» и все в таком роде. Не представляю, как я выглядел со стороны, если в сестрой случилась от одного моего вида истерика. И, странно, но она на меня подействовала. Тряска то есть.  Я помню, тогда вздрогнул и первое, что почувствовал, это дикую боль в вывихнутом плече, в которое Анна впилась пальцами, а второе… Второе была злоба. Да, бесконтрольная, слепая злоба. На себя, на отца, на стечение обстоятельств, на гололед, на ту легковую машину, которая, кстати, поехала себе дальше. Водитель, наверное, до сих пор не в курсе, что произошла авария по его вине… В общем, я вскочил тогда с койки, схватил костыли, оттолкнул сестру и, спотыкаясь, куда-то рванул. Ну, это мне тогда было не понятно, куда я рванул… Я поднял на ноги весь дежурный персонал этажа, но все-таки успел ворваться в палату отца до того, как меня схватила за локоть медсестра. Я был сильно не в себе. Я понятия не имел, что скажу или что сделаю в следующую секунду, но тут… Отец, лежащий на койке, приоткрыл глаза и посмотрел на меня… Я, медсестра, Анна, прибежавшая следом, разом замерли на пороге. Если бы он не поманил меня к себе едва заметным слабым движением пальцев исхудавшей за эти дни руки, лежащей поверх одеяла, меня бы выволокли в коридор. Но он это сделал. И меня оставили в покое. Даже оставили с ним наедине, что мне до сих пор кажется невероятным… И когда меня оставили один на один с совершенно высохшим от борьбы тела с болезнью стариком, сморщенным, бледным до синевы… Когда я увидел эти явные признаки скорой смерти под белым светом неоновой лампы, которую машинально включил у изголовья его кровати…  Я не знаю… Я уже давно не плакал так по-детски. Захлебываясь и давясь. До противной икоты, до головной боли… Я сидел на краю его постели, вцепившись в эту поманившую меня руку и рыдал, как сумасшедший. Но боль все не проходила. Отец несколько раз пытался что-то сказать, но у него не хватало сил. Потом он все-таки произнес: «Обещай! Обещай, что будешь жить! Не смотря ни на что, жить!» Он сказал это тихо, нос каким-то внутренним напряжением, сердито. Он словно бы требовал. Требовал от меня… жить. Я плохо тогда соображал… Я сказал: «Хорошо». Потом он надолго замолчал и затих… И я почувствовал вдруг, что это последние… Последние наши с ними минуты, а может быть и секунды… Потом он вдруг выговорил уже с явным трудом: «Там, в чемодане» и еще «Письмо». На что я почему-то процедил сквозь зубы: «Нет!». И потом стал повторять это «нет», как заведенный, словно это была какая-то молитва… Или проклятье. Я не знал точно… Где-то посреди этой истерии он тихо, незаметно умер… Погас… А потом… потом меня как-то оторвали от его тела вошедшие в палату медработники и поволокли приводить в чувства. Что-то вкололи… А на следующий день я утешал сестру, потому что от большого количества успокоительного чувствовал себя вполне на это способным… А дальше… Дальше была попытка следователя найти ту самую легковушку. Разумеется, безуспешная, так как в темноте я не успел понять даже марки машины. Не то, что номер разглядеть. Ну и следствие зашло в тупик. Поток в тупик зашли врачи, когда лечение ВИЧ дало обратный эффект… А потом в тупик зашли и мы с сестрой, когда попытались жить какое-то время в одной квартире, думая так поддержать друг друга. Ничего не вышло. Дальше больше… Круг моих знакомых заметно поредел. Видимо между словом «ВИЧ» и словом «прокаженный» в умах у некоторых людей стоит знак равно… В общем, меня стали избегать вчерашние друзья. Я стал избегать сестры. Она – меня. Правда там была другая причина… Но не суть. Письмо мы действительно нашли в одном из чемоданов отца. Оно было запечатано и на нем было написано «Максу». Анна пробовала мне его читать, но я не смог ее слушать. И мы отложили это дело до лучших времен. А потом оно потерялось, когда я перевозил свои вещи в другую квартиру… Вот и вся история. Из ряда вон… — и Макс криво улыбнулся одними губами и поднял на Еву потемневший от боли, тот самый «бездонный» взгляд, который всегда так пугал Анну, а его самого делал намного старше, накидывая сверху его 26ти еще лет пять-шесть тяжелой и безрадостной жизни.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.