Окна. Глава 11: Дыхание

Рассказ был окончен.

В комнате к тому моменту уже стало вполне тепло, и несколько свечек на столике прогорело.

Ева поставила свой бокал, извлекла из пачки новые свечки и стала расставлять их на место потухших. Она делала это не спеша, и как показалось Максу, с какой-то даже любовью к этому процессу. Потом она встала, прошлась до занавешенного окна и так же медленно и прочувствованно распахнула на нем шторы. Окно было большое, в пол. И комнату сразу преобразил, добавив ее «воздуха», огромный квадрат темно-фиолетового, ночного неба, подсвеченного снизу предновогодней разноцветной иллюминацией города на манер северного сияния.

— Смотри. Первый снег, — вдруг задумчиво и как-то мечтательно произнесла Ева.

Макс, который после рассказа, сидел в напряженном ожидании ее реакции, облегченно выдохнул. Он бы не вынес от нее сейчас ни одного слова сочувствия к себе. Ни одной подрагивающей от сострадания фразы. Про снег — это было то, что надо. Это было более чем, то что надо. Почему? Он не знал. Но на душе стало еще немного легче.

Девушка замерла у окна, спиной к нему. Ее фигурка напомнила ему статую какой-то греческой богини, виденную однажды в парке, в Риме, сделанную современным скульптором. Канонически пышных форм его богиня не имела, напротив, вышла миниатюрной и изысканно-хрупкой, больше похожей на фарфоровую статуэтку, чем на гипсовую скульптуру.

— Иди сюда. Посмотри, как красиво.

Макс рассеянно повиновался. Встал, машинально подтянул на халате пояс и подошел к окну.

Да, было красиво…

Его номер находился на семнадцатом этаже. И с высоты этого этажа сейчас открывался практически волшебный вид. Внизу, под ногами, в пелене падающего снега, прикрытый его тончайшим белым узорным покрывалом, мерцал разноцветными огнями город. А сверху, из темно-синей, бархатной высоты на него медленно падал крупными хлопьями снег. Пушистые шарики кружили в безветрии плотной массой, которая то лениво закручивалась, то покачивалась, словно на невидимых гигантских качелях.

Это был настоящий «рождественский» снег. Такой обычно показывают в фильмах «про новогодние чудеса», чтобы уж наверняка создать сказочную атмосферу и этим окончательно покорить сердца романтично настроенной части аудитории.

— Если долго смотреть в место, откуда они падают, то возникает такое странное чувство… — Ева стояла рядом, задрав голову, и в ее широко распахнутых прозрачно-серых глазах отражалось кружение снежинок.

Макс перевел на нее взгляд, и «странное чувство» возникло у него и без созерцания заснеженного неба. Чувство парения в какой-то не объяснимой пустоте. Но пустоте не пугающей, а напротив. Он вдруг понял, что ему впервые за этот год, стало легче… дышать. Прямо сейчас. Что он не чувствует больше никакого давления в груди, и нет в голове обычного груза-клубка перепутанных конструкций из мыслей.

Это было не привычно. Макс даже сначала боялся, что секунда-другая и эта внутренняя тишина лопнет, как мыльный пузырь. Со всей своей прозрачностью и тонкостенностью схлопнется, и в очнувшееся было сознание вновь хлынет поток родного, но безмерно доставшего объяснения-определения всего происходящего. И белые стены разума будут мгновенно оклеены в три слоя пестрыми ярлыками-листовками из определений, правил и инструкций «как реагировать». Еву — за дверь, боль — в игнор, окно — за шторы и спать.

Но новое состояние покидать его не спешило.

Ева повернула к нему голову. Она улыбалась. Просто улыбалась. Не конкретно ему, а вообще… Ему, комнате, виду из окна, городу под ногами и ночному небу. И еще себе.

— Прекрасный вечер, — констатировала она. — Макс, ты клево выглядишь в этом халате. Я знала, что мне с тобой будет очень интересно. Чувствовала. Еще в самолете, когда увидела твою симпатичную мрачную физиономию. Ты тогда первым мне улыбнулся, помнишь?

Он пожал плечами. Говорить не хотелось по-прежнему. Было слишком хорошо, слишком легко и просто, чтобы появилась потребность колебать это внутреннее равновесие какими-то звуками.

Ева понимающе хмыкнула. Помолчала, потом продолжила:

— Теперь с тобой все будет в порядке. Жизнь — это дыхание. Одна задержка, потом вторая и всё — ты мертв. Даже без диагноза. Поверь мне. Задержки к счастью не ведут. Границы — тоже. Лучше без них. Ну, хотя бы иногда, — она вдруг хихикнула, — Ты так на меня смотришь… Макс!

— Что? — Макс вздрогнул, словно очнувшись. Оказывается, малопонятное рассуждение девушки умудрилось поглотить его внимание целиком. Что-то в нем с замиранием впитывало каждое слово.

Ева шагнула к нему. Ее тонкие легкие руки вспорхнули, как крылья мотылька, и легли на его плечи. Теплые ладони уперлись в затылок:

— Ничего, — просто ответила она. — Дыши, Макс, и… живи. Здесь и сейчас.

И она потянула его голову вниз, к себе.

— Ева… не нужно…

— Нужно. Тебе.

— Но ты же…

— И мне… Дыши, Макс. Расслабься и позволь жизни быть.

Ее пальцы расплелись и зарылись в его волосы, губы добрались до его подбородка и устремились чередой коротких легких касаний наверх… Макс сдался не то, чтобы легко и сразу. Выполощенное недавним душеизлиянием сознание все-таки подрагивало от вполне понятной тревоги. И волны нагулянной за год потребности в простом телесном контакте, в осязании чужого тепла, все-таки не могли ее затопить.

— Ну, как я могу расслабиться, когда ты рискуешь сейчас? — Макс выговорил этот вопрос в три приема — между затяжными поцелуями. Они с Евой уже так тесно переплелись телами, что где чье дыхание или стук сердца разобрать было уже невозможно.

— Риск так себе, — последовал беспечный ответ, завершившийся очередным долгим поцелуем. — Макс, прекрати напрягаться, у меня с собой презервативы есть.

И она рассмеялась:

— Ну и лицо у тебя… Да, взяла! Исключительно для успокоения твоей совести…

И с этим словами Ева решительно стянула с его плеч банный халат…

… Вскоре все свечки погасли, и из освещения остались только тусклый матовый шарик на столике и огромный квадрат темно-синего неба, ровно освещавшего кровать отраженным заревом новогодней иллюминации и ночных фонарей. В нем все так же кружили снежинки. Они то сбивались в плотные стайки, то вдруг разлетались в разные стороны. Они двигались по воле изменчивого ветра, не противясь ему. Они парили в его потоке, заплетаясь целыми сотнями в замысловатые пируэты по его прихоти. И не знали, что очень многие люди, смотрящие на этот танец сейчас, из своих окон, находят его бесподобным. Прекрасным и совершенным в своей естественности и слаженности, лишенной разногласий и… задержек.

Ева и Макс не были в числе смотрящих на этот танец людей. Они сами были танцем. Простым человеческим танцем двух тел, двух душ, двух дыханий. Это не был танец романтической любви или связи на всю жизнь. Это не был танец двух одиночеств, каждое из которых пыталось высосать из другого немного жизни, чтобы согреться. Это был танец, где один позволял себе немного больше, чем обычно, а другой заново учился чувствовать и получать. И потом — отдавать. Это был танец доверия… жизни, себе, другому… И благодарности за это. Благодарности без слов.

Макс понял, что Ева была ему действительно «нужна». Не на всю жизнь, не на какое-то там «потом», или год назад. А именно сегодня. Здесь и сейчас. С ее непостижимой способностью отвечать на его «почему» без слов, со странным определением жизни как дыхания, с ее самодостаточным внутренним источником жизнелюбия и открытости. Он должен был услышать все это, прикоснуться, вобрать в себя. Чтобы понять. Чтобы… жить дальше «несмотря ни на что», как обещал отцу, как хотел сам. Он должен был встретить в самолете именно такую девушку. Воплощенное принятие и отпущение, девушку-поток, девушку-жизнь. Потому что только жизнь могла излечить его подцепившую привычку бредить еще не случившейся смертью душу. Только жизнь могла вытолкнуть его из этой растянувшейся на год «задержки дыхания»… И все, что от него требовалось — это перестать сопротивляться ее потоку. Здесь и сейчас.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.