Окна. Глава 13: История Евы

— Значит… Моя история, — начала Ева, когда официант принес и расставил на столике два бокала глинтвейна и плетенную корзиночку с ароматной выпечкой. — Свой «небанальный взгляд на жизнь» я приобрела примерно тогда же, когда и ты свой – год назад. Только у меня все происходило с точностью до наоборот. Я была хмурой и нелюдимой тогда, когда ты был жизнерадостным и беспечным. Забавно, правда?

— Ты была нелюдимой? – Макс скептически усмехнулся. – Как-то не вериться.

— А придется. Причем, с детства. Несмотря на то, что я выросла и воспитывалась в очень состоятельной, если не сказать богатой, семье, и поэтому всегда имела «всё», чего могла бы захотеть, я видела все вокруг в довольно мрачном свете. Вот была у меня странность в характере — драматизировать. Отец в шутку называл меня «ходячий сосуд скорби». Он у меня довольно веселый человек. Как и моя мама. И они оба не понимали, в кого я такая пошла унылая. А я ведь была реально унылая. Везде видела в первую очередь повод для грусти. Мне не нравилось буквально всё. Посещать частную школу, что меня везде возит личный шофер, платья в элитных магазинах, не нравился наш огромный особняк, и главное мне не нравилась я сама… Да-да, не смейся, в лет семнадцать я считала себя жуткой уродиной. А все из-за того, что вынуждена была носить брекеты, а на носу у меня была во-о-от такое родимое пятно. Прямо через весь нос, по диагонали. Представляешь? Это тебе не СПИД подцепить при переливании крови, это гораздо хуже! Ну, для измученной роскошью малолетней дурочки. Тут какое платье не надень, а все одно — уродина. Была бы оптимисткой, смотрела бы на это иначе. Тем более и с этим пятном я парням многим нравилась. Ну, до того момента, когда они начинали со мной общаться. А кому охота слушать мрачные монологи о том, как жизнь плоха? Сейчас вспоминаю и — смешно. А тогда… Я не вылезала из депрессии, накручивая себя все больше и больше. И я постоянно обвиняла в своей «беде» родителей. Мол, это они наградили меня плохими генами. Вычитала где-то статью одного придурка про природу родимых пятен. Якобы они передаются по линии отца. Чушь полная, но меня тогда это прям таки зацепило. В конце концов, своего я добилась. Меня стали готовить к операции по выправлению этого дефекта внешности. Довольно рискованной. Сначала ждали безопасного периода, чтобы я подросла, потом искали клинику, где делают такие операции с минимальным риском, потом — специалиста в этой клиники, который бы мог гарантировать результат. Родители очень за меня переживали. Ведь операция предстояла сложная, с пересадкой кожи на лице и в опасной близости от головного мозга.

Ева прервалась на минутку, чтобы сделать глоток горячего глинтвейна и похрустеть печеньем:

— Пока не остыло… О, вкуснотище! — и она улыбнулась Максу с набитым ртом.

Макс оценил ее сияющий вид и недоверчиво покачал головой:

— Ты была когда-то другой?

— Поверить сложно, да? — девушка рассмеялась. — И тем не менее. Да, была. Не улыбалась, ходила бледная и печальная. Прямо девочка-эмо, с той лишь разницей, что эмо — это такой стиль, а я этим всем жила «по-настоящему». Так и вот… Оперировать меня должны были в Сингапуре. И мы полетели туда с отцом. Мне как раз исполнилось двадцать лет. И хотя к тому времени брекеты, разумеется, уже сняла и зубы выровняла, а пятно заметно уменьшилось в размерах, я была все так же не довольна собой, своей жизнью и заодно всем окружающим. Перед отлетом отец пытался меня отговорить в последний раз от этой операции. Он говорил, что раз появилась тенденция к уменьшению этого пресловутого пятна, то, возможно, стоит подождать и оно само исчезнет. Но я, разумеется, об этом даже слушать не хотела. Операция прошла по словам хирурга удовлетворительно. И я пару месяцев провела в клиники под наблюдением. Отец переживал, что будет осложнение, отторжение тканей и настоял на этом. После этого мы должны были возвращаться домой. Я с нетерпением ждала момента, когда можно будет снять повязку и посмотреть на результат. И какого же было мое разочарование, когда я увидела в зеркале на своем лице следы от швов! Меня долго убеждали всем персоналом отделения, что они рассосутся и «все будет замечательно». Хирург потерял со мной тогда всякое терпение, пытаясь мне что-то объяснить. Я просто не выходила из своего родного унылого образа вселенской страдалицы. Нет, я не верила, что эти «уродские швы» рассосутся, мне казалось, что останутся шрамы «на всю жизнь»! Я закатывала истерики, грубила отцу, обвиняла врачей в халатности… В общем, была в своем репертуаре. И так получилось, что этот инцидент, стал для всех в нашей семье последней каплей. Отец наконец-то высказал мне все, что он думает по поводу моей депрессии и страданий на пустом месте. Мы с ним тогда впервые здорово поругались. Так сильно, что отец назвал меня «не благодарной, капризной эгоцентристкой», а я его «бесчувственным сухарем». Конечно, я была не права, более того, я глубоко оскорбила его, ведь бесчувственным он как раз и не был. По сути это он нашел для меня клинику, оплатил все… Теперь ты можешь себе представить, какой я была занозой в заднице.

— Ну…

— Вот тебе и «ну», — Ева рассмеялась. Казалось, она вспоминает о прошлом легко, как о чем-то, что действительно давно уже пережила, поняла и отпустила. — В общем, скандал был грандиозный. Отец в тот же день поменял своей билет на ближайший рейс и улетел без меня, сказав, что я его достала, что он видеть меня больше не желает. А я впала в окончательную обиду на мир. Ведь мало того, что лицо теперь «реально изуродовано», так еще и отец «бросил» в «такую минуту». И я позвонила тогда маме. Я всерьез рассчитывала на сочувствие! Но и мама, услышав всю историю, тоже «почему то» встала на сторону отца и врачей. Короче говоря, в тот день я чувствовала себя максимально «несчастной». А на следующей, не выходя из черной меланхолии, я полетела домой. По дороге я рисовала себе в воображении всякие мрачности, и, разумеется, собиралась уйти из дома родителей «навсегда» и может быть даже покончить с собой, потому что лучше смерть, чем уродливое лицо в шрамах. Но этим планы «страшной мести» не суждено было сбыться. Им и мне помешала авиакатастрофа. Да, и можешь не делать такие большие удивленные глаза, я итак понимаю, что звучит невероятно, но — факт. Самолет начал падать. Мы находились как раз над заливом, лететь до аэропорта оставалось каких-то полчаса… Но падали мы именно в залив. В море. Не буду описывать панику, которая охватила всех и не только пассажиров. Поверь мне, люди очень разочаровывают в таких ситуациях. Никакого геройства и мужества… И я была не исключение. Но главное в истории не этот эпизод, а тот, где мы все ждали прибытия спасательного судна. В самолете начался пожар и нас всех заставили надеть надувные жилеты и прыгнуть в воду. Это был май, вода ледяная. В общем, мы качались на волнах, как шарики пенопласта, стараясь сбиться в кучки, чтобы хоть как-то согреться. Самолет сумели все-таки посадить где-то на побережье… Я провела в воде больше часа. Первые полчаса я плакала и громко кричала, что не хочу умирать. Потом меня отнесло волной от группы людей, мне не хватило сил удержаться в их кругу. Я оказалась довольно далеко ото всех. Одна, в ледяной воде. И вот тогда-то случилось самое невероятное. Я начала тонуть. До сих пор не знаю причину, но наверное, мой жилет все-таки оказался с дефектом, хотя как такое возможно… В общем, я начала тонуть. Ноги мне уже давно свело судорогой, я их не чувствовала, поэтому плыть куда-либо я не могла. Я ушла под воду за какие-то считанные секунды, ощущая себя тяжелым куском железа… И пока я боролась с собственным весом, то выныривая, то вновь погружаясь в черную горькую от соли воду, я вспоминала обрывки своей жизни. Вернее не вспоминала, а они сами вспоминались. Я вряд ли смогу точно описать, что чувствовала тогда. Это было такое же сложное и глубоко личное переживание, что и у тебя, наверное, когда ты сидел перед умирающим отцом. Меня тоже разрывало надвое. Только я не умирала, как ты. Я и до этого была порядочно мертва. Я… оживала. Перед лицом смерти всё обрело свое истинное значение. И когда силы стали меня действительно покидать, и я начала проваливаться в обморок, я вдруг отчетливо услышала свое собственное дыхание. И тогда, именно в ту секунду, я поняла. Всё, что у нас есть — это оно. Дыхание. Что жизнь — это дыхание. Вдох — выдох. И это всегда происходит только здесь и сейчас. А я всю жизнь прожила в мрачных иллюзиях выдуманного будущего и такого же прошлого, разукрашенного все теми же мрачными фантазиями о том, как жизнь ко мне не справедлива — сделала меня уродиной. А жизнь этого не делала. Жизнь это — дыхание. Это просто момент. Это возможность. Это пустота между вдохом и выдохом. А чем ее заполнить, всегда решала только я. Обидой или прощением, печалью или радостью, улыбкой или слезами. Только я всегда решала это. И на этой мысли я и отрубилась. Ну, и как видишь, не утонула, и следов от шрамов у меня на лице действительно не осталось, — Ева постучала себя пальчиком по носу и улыбнулась своей открытой жизнерадостной улыбкой. — Надо ли говорить о том, что с родителями у меня сейчас прекрасные отношения?… Макс! Какой ты все-таки смешной! У тебя сейчас такое лицо… Неужели все это так потрясает?

И она рассмеялась.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.