Окна. Глава 16: Многоточие

Они не расставались до самого позднего вечера.

После кафе Ева потащила его снова гулять по заснеженному городу. Потом она снова «замерзла», и они снова пошли искать где бы погреться чаем. Больше она не спрашивала его о «той, которая нравится ему больше». И не грустила. По крайней мере, Макс как ни старался разглядеть в ее лучистых серых глазах намек на печаль, не мог. Ева снова была «собой» – беззлобно ехидничала, шутила, светилась румянцем и белозубой улыбкой. То есть такой, какой он знал ее еще сегодня утром, когда она хрустела печеньем в гостинице и рассказывала о себе.

Она была до такой степени убедительна весела, что воспоминание об их молчаливой утренней прогулке к парку, о скатившейся со щеки слезинки, держалось в сознании Макса уже на одном честном слове, не выдерживая конкуренции с тем, что происходило между ними сейчас.

«Так притворяться просто не возможно…» — твердил про себя Макс, каждый раз, когда на губах Евы расцветала очередная абсолютно искренняя счастливая улыбка. – «Неужели ей, в самом деле, не тяжело сейчас? Или… Я просто сужу по себе? Если бы на ее месте был я… А на моем… Мария… Я бы вряд ли так смог веселиться. Да, и скорее всего, не стал бы вообще продолжать отношения. Это все-таки, мазохизм… Наверное, она просто немного увлеклась мной, и только. Я зря себя накручиваю, думая о чем-то посильней, чем мимолетная влюбленность. В конце концов, мало ли что она говорит, ей же только двадцать…»

Такими мыслями он успокаивал свою совесть каждый раз, когда улыбка Евы больно колола сердце виной и смятением. Но, не смотря на эти внутренние увещевания, на душе все-равно было не спокойно. Что-то в ней не верило в очевидное – Ева еще молода, и оттого все впечатления принимает слишком близко к сердцу.  И не влюбилась она вовсе… Даже «немного». Просто увлеклась собственной идеей, ради которой, по ее же словам, она и прилетела в Китай. Вот и подогнала задачку под ответ. Встретила симпатичного парня с трагическим прошлым, подарила ему себя на ночь, ну и «влюбилась» для полного комплекта ощущений. Но не в него самого, а в комплект  ощущений. Вот вернется к себе, расскажет подруге об этом романтичном приключении, погрустит неделю-другую, любуясь красивыми картинками воспоминаний, а потом… университет, диплом, карьера… И все забудется.

Но сердце почему-то не верило этим трезвым размышлениям и не давало Максу никак расслабиться, не смотря на то, что для этого были созданы все внешние условия. Красивая погода, красивая девушка, приятное тепло обнявшей его руку маленькой пушистой варежки… Он то и дело отвлекался, с вновь обретенной способностью реагировать на собственные чувства, а не игнорировать их, на внутренний диалог, из-за чего часто страдал диалог внешний. Он отвечал Еве или не сразу, или невпопад.

Ева слегка морщила лоб и поджимала досадливо нижнюю губку, но от комментариев воздерживалась, хотя не прекращала попытки растормошить Макса. Очередной вопрос был одной из них:

— А каким ты был до больницы? – внезапно спросила она, когда они после очередного чая в кафешке решили дойти до набережной пешком. И видя, что Макс опять не слышит, а идет рядом глядя куда-то в себя, энергично потянула его за рукав.

Он бросил на нее короткий виноватый взгляд и дернул уголком губ, изобразив улыбку:

— Да, я слышал. Каким? Ну… Обычным.

Он пожал плечами.

— Обычным! – Ева комично передразнила его, тоже дернув плечиками и рассмеялась. – Все мы обычные. А каким обычным ты был? Веселым или как?

— Веселым, — невольно усмехнулся Макс, все-таки отвлкаясь от внутреннего диалога с самим собой о том, почему он влюбился не в ту девушку. – Простым, не замороченным парнем я был. Учился на архитектурном то на «три», то на «пять», таскался с приятелями по клубам, отрывался там до утра, девчонок клеил…

— Пил, курил… — подхватила ехидно Ева.

— Нет, — он снова улыбнулся. – Не пил. Ну, не то, чтобы совсем не пил, в компании мог… Но так, для галочки, пьяным никогда не был. И не курил. Как-то не хотелось… У нас многие дымили в универе, как паровозы. Одну за другой. Из-за нервов. Зачеты, пересдачи, сессия… Расслаблялись так. А потом привыкали уже. А я не напрягался, как-то склонности к этому не было. Потому, видимо, сигареты и запои прошли мимо меня.

Она заставила его вспомнить прошлое. Далекое, словно из другой, не его жизни. Но не плохое, полное простых, бесхитростных радостей. Яркие картинки, фотокарточки беззаботных дней, неясным вспышками стали возникать в сознании. Гаснуть и снова возникать. И вытаскивать на поверхность напряженного лица мягкую полуулыбку.

Ева одобрительно кивнула и вдруг, хихикнув, ткнула его локтем в бок:

— Но девчонок все-таки клеил!

— Ну, клеил. Обычное дело в двадцать лет.

Они дошли до набережной.

Время было около четырех, и на гуляльной дорожке, расчищенной, которая шла вдоль высоких мраморных перилл, за которым виднелось светло-серое, прихваченное льдом у берега, море, было многолюдно. В основном, это были мамаши с маленькими детьми. То и дело за деревьями раздавались восторженные тонкие детские голоса и женские короткие восклицания. Там играли в снежки, лепили фигурки, бегали, валялись, пищали, ревели и смеялись…

Макс на какое-то время отвлекся от разговора, засмотревшись на двух крепких узкоглазых карапузов, в одинаковых ярко-синий комбинезонах. Они самозабвенно валялись в сугробе у одной из скамеек, и, не обращая внимания на попытки тоненькой маленькой китаянки разнять их, мутузили друг друга и визжали от восторга. Их счастливые красные от натуги и смеха лица поразили его. В них было столько жизни…

— Макс, ты опять? – Ева снова потянула его за рукав и вдруг хихикнула. – Или девушка понравилась? С твоим-то прошлым… Учти, у нее двое детей и наверняка еще и муж!

Ева закатила глазки, ехидно улыбаясь. Макс посмотрел на нее сначала хмуро, но понял, что все-равно не может сердиться на ее шуточки по-настоящему, и просто вернул ей должок – дернув ее в свою очередь за рукав и потащив дальше, ближе к перилам, на тропинку.

— Далось тебе мое прошлое! Это было давно.

— Но было же, — Ева не унималась, видимо, решив развивать тему дальше. – Давно не давно, а привычка осталась… девчонок клеить! И как, кстати, получалось?

— Ева, прекрати… К тому же это не вопрос привычки. Дело во взаимной симпатии. Я никогда не знакомился по привычке!

Но придать своему лицу сердитое выражение он все-таки не мог. Стоило только посмотреть на улыбающуюся попутчицу, и оно предательски начинало копировать ее мимику.

— Ну, расскажи!

— Ева, это было давно. Что рассказывать-то?

— Про то, как не пил, не курил, не напрягался и клеил девчонок, — она ни на секунду не желала выпускать его из плена своей несерьезности. Она дурачилась, висла на его руке капризной обезьянкой, и в итоге победила все его попытки сохранить в себе хотя бы каплю отстраненной задумчивости.

— Я же уже рассказал. Пил не часто, на вечеринках. Не курил вообще никогда и нигде. Не напрягался тоже очень просто – характер такой был, не думал о высоком, жил себе и всё в том, что меня окружало. А девушки… Сами они клеились вообще-то. Я был смазливый, остроумный, компанейский, беззлобный и не замороченный. Как раз в их вкусе. Некоторых я, правда, раздражал… Я вообще девушкам тогда либо сразу нравился, либо активно не нравился, но тоже сразу.

— Это было год назад?

— Год-два…

— Тогда ты бы мне активно не нравился! В то время я была страшно принципиальная, серьезная и депрессивная, аж жуть! – и Ева рассмеялась.

— Не могу себе это представить даже…

— Что мог бы мне не понравиться?

— Что ты была депрессивная.

Макс как-то незаметно втянулся в этот пустой диалог ни о чем. Стал говорить оживленней, жестикулировать… Увлекаться. И это, в свою очередь, потянуло дальше… И, в конце концов, он как-то плавно и бессознательно снова, как и при вчерашней встрече с ней у дверей гостиницы, сдался ее обаянию. Поддался ее смеху, растворился в серебристом тепло-ироничном взгляде. И забыл на какое-то время о том, чем все-время мучился фоном: что она влюблена в него, а он – нет, что чем-то он там болен, что после поездки она будет грустить. И в какой-то момент он до того увлекся и вовлекся… До того заразился Евой, что вдруг крепко обнял ее за талию и притянул к себе. И испытал от этого движения неожиданно острое чувство счастья. Какое-то по-детски непосредственное и бесшабашное.

Девушка от неожиданности вздрогнула, но быстро сориентировалась, тоже обняв его за талию. И они пошли дальше, по тропинке, уже в обнимку, как обычно ходят все молодые влюбленные парочки. Перебрасываясь шутками, тыкая друг друга то и дело, смеясь.

Так день перешел в вечер.

Они забрели на одну из многочисленных, узких, удаленных от центра города жилых улочек. Стемнело, на фасадах-пагодах чайных лавочек и забегаловок зажглись большие красные фонари, раскрасив белые сугробы алыми пятнами света… Зажглись в окнах вторых этажей желтые люстры… Кое-где над входами в магазинчики вспыхнули разноцветные новогодние гирлянды… Снег под ногами стал цветным.

Суета вокруг усилилась. Улочка оказалась на редкость живая. Невысокие люди спешили с работы домой, негромко переговариваясь, иногда задевая их пакетами или локтями. Замирали на миг, виновато улыбались и бежали дальше. Макс уже привык к их каркающему, резковатому говору, и он не раздражал его. Напротив, он добавлял окружающему его пространству очарования экзотики, и он гармонировал с деревянными пагодами навесов, красными фонарями и возбуждающими аппетит, запахами пряностей, напитывая улочку волнующей энергетикой чужого мира.

— Мне здесь нравится. Так уютно, — выразила вслух общее на двоих ощущение Ева.

Она тесно прижималась к его боку, согреваясь под его рукой, обнимающей ее сверху. Она была похожа на нахохлившуюся птичку, которая наконец-то нашла себе гнездо и прекрасно в нем устроилась.

— У тебя, кажется, нос уже синий, — Макс невольно наклонился к ней, останавливаясь посреди улочки, под деревом, на котором висели красные фонари, пытаясь  рассмотреть в их обманчивом свете ее лицо. – Замерзла?

Ева как-то неуверенно кивнула. А потом медленно подняла на него глаза… В них не было ни тени веселья.

Зато опешивший от такой перемены Макс вдруг увидел в них утреннюю всё понимающую печаль, их молчание в аллее, парк с ледяным драконом… Вечер, свечи, темноту комнаты… Ночное небо с белыми хлопьями… Белые смятые простыни и лохматую светло-русую головку на его груди… И, наконец, просто свое собственное отражение.

И то ли дело было в полупьяном от долгого гуляния на свежем воздухе, болтовни и смеха сознании… То ли он действительно почувствовал на мгновение необъяснимо сильную связь с этими печальными глазами, из которых на него смотрел незнакомец в вязанной шапке…  То ли загадочный магнит, который он посчитал по всем признакам сломавшимся утром, вдруг ожил и потянул…  Но что-то заставило его наклониться еще ниже, забыть о том, что только что говорил, и поцеловать Еву в губы.

Она не отстранилась. Напротив: встала на носочки и уколола его шею шерстью варежек, крепко обняв и отвечая на поцелуй, жадно и поспешно, словно боясь не успеть.

Боялась она напрасно. Макс прилип к ней не только вдруг, но и основательно. Даже когда какой-то прохожий нечаянно задел их, он и тогда не отстранился, лишь еще ближе притянул девушку к себе и увлек под дерево, дальше от людского потока, под красный свет огромных бумажных фонарей.

Он абсолютно ничего в себе не понимал. Он хотел бы себя обвинить в эгоизме и распущенности, но не мог, потому что не чувствовал сейчас ни того, ни другого. Ничего не чувствовал, кроме желания снова и снова целовать ту, которой принадлежали эти печальные серые глаза с его отражением. Это был какой-то совершенно слепой, отчаянный и неподконтрольный никакой этики порыв.

«Я поступаю сейчас с ней, как последняя сволочь…» — твердил Макс самому себе, и продолжал целовать еще глубже, еще отчаянней. – «Я ведь не люблю ее… Я просто под кайфом ее многочасового обаяния… Кто угодно тут поддастся. Но она ведь… Я делаю ей плохо… У нее ведь иначе…»

Положение усугублялось тем, что Ева совершенно не собиралась помогать ему приводить себя в чувства. Она повиновалась его губам, рукам, дыханию… Оставляя ему выбор. Нет, она решительно не собиралась себя спасать от похотливого эгоиста (именно так Макс и думал о себе). Поэтому целовались они под фонарями, вызывая самые разные молчаливые эмоции у проходящих мимо сдержанных китайцев, еще очень долго.

Наконец, безумие отпустило Макса само. Он оторвался от раскрасневшейся девушки и отпрянул, держась за нее руками и пошатываясь точно пьяный.

— Мне больше не холодно, — тут же выпалила она, глядя на него круглыми изумленными глазами, и стараясь отдышаться. – Отличный ты способ придумал…

Шутки, однако, не вышло. Она слишком не вязалась с ее чересчур серьезным, хоть и взъерошенным внешним видом. Макс открыл было рот, чтобы ответить, но понял, что даже не знает, что тут сказать. Ведь чтобы что-то сказать, надо хоть что-то понимать или думать на этот счет… А он был в совершенной растерянности.

Ева, казалось, чего-то от него ждала. Она смотрела вопросительно. Но у Макса получалось только молчание. Хотя он видел этот вопрос в ее испуганных и счастливых глазах… Но такой же вопрос был и у него…

Он боялся подумать о том, что чувствовал прямо сейчас. Что прямо сейчас, здесь, под этим деревом, эта Снегурочка, ласковая и замечательная, реальна до перехвата дыхания. До остановки мыслей. И что он снова хочет ее. Хочет прикасаться, видеть, гулять, шутить… А Мария… Рыжая, расплакавшаяся перед ним сто лет тому назад в магазинчике девушка – призрак. Пугающая властью над его сердцем иллюзия… И возможно это правда – она чем-то поразила его тогда, в окне, а остальное он мог ведь и выдумать… К тому же, он кажется ее просто боится. Но почему он решил тогда, что этот страх сблизиться с ней – это признак настоящей любви?

— Макс…

Маленькая варежка легла на рукав синего пуховика и робко погладила – вопросительно.

— Макс, спасибо… Это… Это была очень красивая точка.

«Дурочка…» — вдруг с прорвавшейся злостью подумал он на это. – «Маленькая дурочка. Красивая точка… Мазохистка… Впрочем, мы оба…»

Он машинально накрыл ее руку ладонью. И вдруг почувствовал, как к горлу подступает комок. Макс с усилием сглотнул его и решительно сказал, не глядя на Еву:

— Ева, погоди… про точки эти чертовы… Подожди…

— Чего? – голос был тихим и опять же робким, словно девушка не хотела спугнуть ту едва наклёвывающуюся новую мысль в Максе, которую он сейчас с таким трудом пытался распознать среди старого хлама рассуждений.

— Ты… просто дай мне время, — он наконец-то нашел в себе силы и поднял голову, посмотрев прямо в хорошенькое, надеющееся сейчас на какое-то чудо каждой своей клеточкой лицо. – Я, кажется, запутался тут с тобой в этом Китае… Я думал, что люблю другую…

— А сейчас? Ты больше так не думаешь?

— Сейчас я не знаю.

И Макс опустил глаза, потому что смотреть на Еву долго все-таки было очень тяжело. Она ждала ясности, и вся была сейчас сплошное ожидание этой ясности. А он не мог найти в себе эту ясность. Хотел, но не было ее…

— Понятно… Значит, вторую точку мы сегодня так и не поставим?

— Не хотелось бы…

— Итого, у нас две не поставленные точки, — Ева вдруг усмехнулась чему-то.

Макс, удивленный ее реакцией, снова на нее посмотрел. Она действительно улыбалась. Поразительно быстро приходя в себя после этих диких поцелуев под деревом. Вот уже и глаза ожили…

— Почему ты все-время говоришь про эти точки?

— Потому что это символично.

Ну вот, она уже и шутила! Макс мог только завидовать ее способности легко выныривать из самых тяжелых переживаний.

— Через неделю у меня рейс. Придешь проводить? Будет тогда у нас третья точка. Итого – многоточие. Правда, символично?

Он пожал плечами, нахмурившись:

— Фантазерка ты. Пойдем ловить лучше такси. Ты, вон, опять синяя. Скоро зубами начнешь стучать…

И он, взяв Еву под руку, решительно развернул и повел из улочки, где на них уже молчаливо-осуждающе пялились абсолютно все и ото всюду, даже из окон второго этажа. Девушка послушно пошла.

— Если начну стучать, ты меня снова поцелуй, — беспечно пошутила она по дороге. – Я и согреюсь.

— Ева!

— А что «Ева»? – и она вдруг неожиданно для самой себя зевнула. – Спать хочу… Так мы будем ставить многоточие или нет?

Макс на секунду приостановился и пристально на нее посмотрел. Она вроде бы и шутила, но встречный взгляд в этом деле явно не участвовал и был не менее пристальным, чем наверное и у него сейчас.

— Попробуем, — пробормотал он.

— Тогда отвезешь меня в аэропорт, ладно? Там и поставим… — и она снова зевнула.

— … Точку, — угрюмо договорил за нее Макс.

— Нет… Многоточие.

— Я это и хотел сказать… Черт, ты меня совсем запутала с этими точками-многоточиями!

Она засмеялась…

Такси им ловить не пришлось. Когда они вышли к трассе, у обочины в ряд стояло штук пять-шесть ярко-желтых, бликующих окружающей праздничной иллюминацией машин. Макс с уже постоянно зевающей Евой сел в первое попавшееся на заднее сидение. Он отдал водителю визитку гостиницы. Водитель кивнул, мол, понял, и машина тронулась с места.

Ева, едва они отъехали, тут же положила голову Максу на плечо и приобняла за талию, укутав всю правую часть его тела своим уже почти родным, приятным теплом. И так и уснула… Ее непостижимая доверчивая непосредственность в который раз поразила, заставив сердце сбиться с размеренного ритма.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.