Окна. Глава 17: Пауза

После того вечера Ева пропала на неделю из его жизни. Макс даже подозревал, что она поменяла гостиницу, так как ни разу не столкнулся с ней, ни в лифте, ни в ресторане за завтраком, ни в холле.

Так что последний раз он видел ее в коридоре, в дверном проеме ее номера. Она была уже совсем сонной, и долго вбивала в его телефон свой сотовый, потому что зачем-то решила сделать это самостоятельно. Хотя он говорил ей:

— Иди лучше спать. У меня есть твоя визитка, я сам вобью…

Но, наверное, она боялась, что он этого не сделает, поэтому клевала носом, но упрямо тыкала маленьким пальчиком по сенсорным кнопкам, опустив голову. Свет коридорных ламп стекал по волне ее светлых волос расплавленным золотом. И Макс невольно любовался ими, пока девушка продолжала мучить телефон.

Потом она вернула его и подняла голову, заглядывая в глаза пытливым серьезным взглядом, который совершенно преображал ее лицо:

— Я позвоню в понедельник.

Макс так и не понял, вопросительно это было сказано или как раз наоборот, и на всякий случай кивнул. Ева на это чуть улыбнулась и переступила с ноги на ногу, подавив очередной зевок. Она явно не горела желанием закрывать перед его носом дверь. Макс и это тоже чувствовал. Что он не чувствовал, так это ясности в себе. Чего он сам хотел в те минуты от нее и себя, он не понимал. Сознание от двух дней не прерывных сильных переживаний и потрясений было слегка ошалевшим, напоминая испытательный полигон после испытаний, и отказывалось выдавать на ночь глядя разумные и ясные ответы.

А Ева, видимо, ждала их. И ей это ожидание было важней, чем принять душ и выспаться. А ему не хватало самого себя, старого себя, полумертвого зато определенного, чтобы прервать это ожидание того, чего не будет. Просто развернуться и уйти.

Поэтому они, как два идиота, или влюбившихся впервые в жизни подростка, просто долго и молча торчали в коридоре у распахнутой двери, гипнотизируя друг друга одинаково вопросительным взглядом.

Потом до Макса дошло, что это так и будет, пока он не решит, что с этим делать. Что Ева ничего решать не собирается… за него. Что это как под деревом с фонарями. Как в темной комнате с вином и свечками… Что она всегда только предлагала ему выбор, свободу этого выбора оставляя ему. И не ее забота, что он этой свободой иногда мучился, а не наслаждался. Как сейчас.

В общем, он все-таки заставил себя… Сунул руки в карманы куртки (от греха подальше) и, сказав неловкое «спокойной ночи», прижался губами к ее горячей щеке. Пульс его тут же участился. От опасения, что Ева в последний момент может резко повернуть голову, и тогда они снова начнут целоваться, и от требовательного ожидания именно этого. Но девушка даже не шелохнулась, и Макс, уже уходя от нее по коридору, к лестнице, не знал, то ли идти спать к себе, то ли взять такси, поехать в центр и там напиться, потому что…

Потому что эта проклятая поездка, казавшаяся сначала сомнительным и скучным предприятием по спасению себя от бессмысленного чувства к Марии, на поверку оказалась почище прогулки по минному полю, на котором он только и делал в последние дни, что подрывался. Вместо спасения она наградила его еще одним не менее бессмысленным, да еще и опасным чувством к еще одной девушке. Опасным, потому что эта девушка в отличие от не известной и почти бесплотной Марии, была абсолютно доступной, согласной на отношения и привлекательной до такой степени, что от длительного пребывания в ее обществе все-таки сносило крышу.

***

Напиваться Макс, однако, не поехал. Устал. Просто принял душ, и, не имея сил больше что-либо пытаться понять, повалился на так и не убранную с ночи постель, простыня на которой еще хранила на себе отпечатки женского тела, а подушка — длинный тонкий светлый волос. Видимо, те уборщицы поняли его «зайдите попозже» как-то не так, решив вообще не заходить.

Он моментально уснул, забывшись какой-то редкой разновидностью мертвого сна без сновидений. И проспал до одиннадцати утра следующего дня. Вернее до звонка Влада. Тот звонил, чтобы пригласить его к себе отмечать Новый Год до которой оставалось еще три дня.

— …Будет мило, скромно, душевно, по-домашнему, в узком кругу… — сыпал он в трубку неисчерпаемыми аргументами, словно боялся, что Макс откажется. – Марта обещала испечь свой фирменный пирог. С ночёвкой тоже никаких проблем, у меня целая комната пустует… И ту девушку, Еву, приводи, кстати! Марта от нее в восторге. Говорит, она просто прелесть и очень помогла ей в выборе декоратора для детской…

— Художника, — машинально поправил Макс все еще хриплым спросонья голосом. – Да… прелесть… Хорошо… Будем.

— Вот, отлично!.. А ты чего хрипишь? Пил что ли?

Макс прокашлялся, окончательно проснувшись от такого неожиданного предположения.

— Нет, спал… Хотя вчера вообще-то собирался.

Влад хохотнул в трубку:

— Если еще раз «соберешься», зови и меня. Я тут знаю один отличным паб. Просто первоклассный…

Он еще какое-то время бубнил о всяких пустяках. Макс, зажав сотовый между плечом и ухом, слушал его, как радио, и меланхолично натягивал брошенные вчера на спинку кровати джинсы. Потом зацепился взглядом за длинный волос на подушке, и почувствовал острую потребность оборвать Влада, одеться и… спуститься на стоянку. И там еще какое-то время прогревать машину, убежав от назойливых воспоминаний о вчерашнем дне в простые телесные переживания пробирающего до костей металлического холода салона.

Решение было банальным, единственно возможным и потому верным. Поехать в коттедж и как следует физически поработать. Потому что пока он спал, ночь каким-то образом наводила в его душе какой-то свой порядок. И все, что осталось Максу: проснувшись утром окончательно, этот новый порядок в себе обнаружить. И пока он ехал на место строительства, он его все ясней чувствовал. Чувствовал, что от попытки вспомнить «вчера», нервы огрызаются раздражением, словно вымотанное бездушным дрессировщиком животное. А от попытки вспомнить «позавчера» так и вовсе… И только одно в этом новом душевном порядке было очевидно – Ева вывернула его наизнанку, вытрясла… Он снова живой. Пожалуй, даже слишком живой. Хотя, возможно, после года умирания, вернуться к жизни, вновь задышать всем объемом легких – это неизбежно будет «слишком» с непривычки. Наверное, он и Ева сделали то, что необходимо было сделать – залезли друг другу в душу, перевернули там все и… взяли тайм-аут. Она его «оживила», он ее «зацепил», по ее же собственному выражению. На время, навсегда – кому это известно заранее? Никому. Но лично он, Макс, чувствует сейчас безмерное облегчение от того что один. Что просто ведет машину, что пейзаж за окном тоже простой (белая полоса берега, серая полоса моря), что до вечера он будет занят простым делом среди простых рабочих-китайцев, которые сегодня должны заканчивать отделку второго этажа. И обедать с ними простой лапшой.

Нет, он раньше не переживал такое в своей жизни – не воскресал, но он умирал, и не раз, а это тоже сложно, хотя и с обратным знаком. И потому Макс был все-таки знаком с теперешним своим душевным состоянием, когда внутри вдруг некто или нечто закрывает твою собственную душу на замок. Так уже было. Год назад, в больнице, после того, как диагноз и причина заражения были ему озвучены. И там, за замком, начинает выстраиваться новый не подвластный контролю разума, порядок. И ты просто смиряешься с этим таинством или… свинством? С тем, что у души без твоего ведома наступил «учет», «технический перерыв», «инвентаризация», «карантин»… Посторонним вход запрещен. И главный посторонний – ты сам. Иди гуляй… Делай, что хочешь, только не лезь в себя, все-равно замок тебе не сломать. Эта дверь открывается сама и закрывается сама… Свинство это со стороны природы, так устроить в человеке, или же все-таки бесценный дар – совершенный механизм, который только и ведет его к счастью? Макс ответа на этот вопрос не знал, хотя задавался им, когда вдруг чувствовал, что у души снова «перезагрузка» и его привычка все в себе понимать и контролировать вне игры.

В общем… По всем признакам с самого утра он именно в таком состоянии. И самое разумное и гуманное тут – оставить самого себя в покое. Поэтому всё правильно… Евы рядом нет, Марии рядом нет, Анны нет…

Всё правильно.

***

Макс приезжал на побережье и на следующий день. Все за тем же – чтобы не лезть в себя. То есть вместе с бригадой маленьких жилистых, плохо одетых, постоянно выкрикивающих что-то, работяг, шпатлевать, грунтовать, белить и красить.

У него был не плохой опыт в этой области из-за того, что еще во время учебы он вбил себе в голову, что настоящий архитектор просто обязан освоить хоть что-то из арсенала строительной кухни. Как минимум, разбираться в отделочных работах. Вот этот минимум Макс и освоил,  экспериментируя на квартирах и съемных комнатах однокурсников и друзей совершенно бесплатно. Первые «жертвы» его студенческого энтузиазма были не особо довольны результатами, но утешали себя мыслью, что они сами сделали бы не лучше. Зато потом от желающих нахаляву обновить кафель в ванной или выровнять стены не было отбоя. Однако, к их разочарованию к тому времени у Макса пропал к этому делу интерес. Но остался навык и достаточное мастерство, чтобы не испортить Владу новоселье, приводя себя в чувства этой трудотерапией. Поэтому бригадир, едва не лишившийся вначале своего азиатского разреза глаз от изумления, быстро привык к новому (а главное бесплатному) работничку, когда увидел результаты его труда.

Общались они с Максом при помощи жестов, гримас и китайского английского. Есть такой вариант английского, выучить который можно сравнительно легко, но только при личном общении с его носителем – с китайцем.  Десяток простых слов, никаких правил. Главное – копировать выговор, который абсолютно все английские слова превращал в китайские.  Это было самое сложное. Но поскольку шла уже вторая неделя пребывания Макса в этом обучающем процессе из-за почти ежедневного кураторства стройки, то к моменту, когда ему припекло поработать маляром, выговор был им более-менее освоен. К тому же, они с бригадиром много не болтали. С рабочими же, тем более. Они просто сообща прикладывали свои силы к инструментам, материалам и поверхностям, и один раз в день, так же сообща собравшись вокруг обогревателя, работали челюстями, сосредоточенно перемалывая лапшу из пенопластовых мисок, плавающую в жирном пахучем бульоне.

Макс был доволен этими днями. Он отдал себя их ритму, который с истинно китайской практичностью, то есть оперативно, не отвлекаясь на то, что не понятно (по-китайски это значит – бесполезно), разобрал его по частям и каждую тут же занял делом. Тело выполняло простые, механические действия. Глаза смотрели то на стены, то в миску с лапшой. Иногда в окно, на зимний дикий пляж – тоже простая, не возбуждающая никакой мысли картинка. Голова теперь слушала местную радиоволну, которую с шипением и треском выдавал кустарный портативный приемник, который один из рабочих приносил каждое утро и клал на подоконник. И не понятно зачем, ведь потом весь день ее гасили голоса рабочих. То кто-то вдруг начинал тихо подпевать себе под нос. То кто-то решал рассказать нечто смешное, судя по тому, что сразу следом за его гавкающими речевыми эскападами с разных сторон летели в ответ такие же гавкающие взрывы хохота. Но чаще тишину нарушали просто короткие бессмысленные восклицания. Хотя это Макс не видел в них никакого смысла, а для китайцев же они были, судя повсему, этакой своеобразной проверкой связи и проявлением чувства локтя. В общам, тишины никакой не существовало и в помине – воздух гудел, гавкал и мурлыкал, потрескивая этой музыкально-голосовой морзянкой, словно электричеством. И Макса это радовало больше всего. Потому что ни какая европейская вся из себя такая тонкая и высокая мысль в этом бессмысленном чужом потоке сознания не выживала. И поэтому в голове у Макса было ноль размышлений, одна китайская болтовня, в душе – подъем, в теле – движение. И питал это состояние общий на всех в комнате бодрый темп работы, который опять же не был следствием чьего-то сознательного умственного усилия, понимания того, что «делать надо быстро, потому что…». Никто не делал никаких специальных потуг, чтобы держать резвый темп. Он поступал в организм всех работающих вместе с воздухом этого города, страны, культуры. И заряжал деятельной энергией естественно и не отвратимо. Китайцам и Максу оставалось только тратить ее. На трындежь, работу и переваривание лапши…

Макс так втянулся во все это, что едва не забыл о прилете сестры. Хотя, нет, он совершенно об этом забыл. Звонок Анны застал его за сосредоточенным выравниванием стены в будущей детской. Это было перед самым обедом, на третий день. Он среагировал на вдруг запиликавший сотовый так же, как реагировал сейчас на любой раздражитель – телом. Взял, нажал, сказал: «Я слушаю», продолжая четко и ловко вминать шпатлёвку мастерком в выемку в стене и думая в этот момент исключительно об этом.

— Макс! Ну, ты где? У тебя что-то случилось? – встревоженный смутно знакомый женский голос, впорхнул в опустевшую комнату его сознания хрупкой экзотической птичкой и стал биться там о чистые стены, будя память.

— Черт! – Макс резко вскинул руку с мастерком, оставив на стене глубокую борозду. – Привет! Ты уже в аэропорту?

— Макс, что случилось?

— Да ничего не случилось! Заработался и забыл. Прости… Ты посиди там в кафе. Я сейчас руки только вымою… Буду минут через сорок. Максимум час!

— Руки?.. Ты там что делаешь?

— При встрече скажу, — Макс почувствовал, наконец, как на лице впервые за эти три дня проступает некое подобие эмоции, губы расползались в виноватой улыбки.

— Хорошо… — видимо Анна была порядком озадачена их разговором, – Но у тебя точно все в порядке?

— Точно. Не волнуйся. Всё, пока. До встречи!

— Ладно… Я в кафе буду. Пока!

Он сунул сотовый в карман рабочих джинсов и бегом спустился в ванную на первый этаж. Там отмыл руки и умылся, бегло осмотрел одежду. Джинсы были немного заляпаны, а вот с футболкой дела обстояли намного хуже. Пару секунд подумав, Макс быстро снял ее, вывернул наизнанку и снов надел. Порядок. Куртку не испачкает. И он еще раз взглянул на свое отражение в зеркале.

На него смотрело мокрое, но по-хорошему спокойное лицо с живо блестящими темными глазами. Все-таки эти три неполных дня пошли ему на пользу. Его физиономия в этом деле была первым показателем, а она, наконец-то разгладилась. Она больше не казалась застывшей напряженной маской из сведенных эмоциями мышц, обтянутых кожей.

«Живой…» — мысль эта тепло отозвалась где-то в середине груди. Макс с удовольствием сделал глубокий вдох, отмечая, как легко ему теперь это удается. Да, он оживает… Оживает, черт возьми!

В состоянии душевного подъема и предвкушения приятной встречи, Макс оделся и выскочил из дома. Быстро нашел бригадира. Он был на крыльце и встретил его своей обычной непроницаемо-улыбчивой китайской физиономией. Макс, как мог, объяснил ему ситуацию: он должен ехать встречать сестру, возможно сегодня уже не вернется. Китаец какое-то время морщил лоб, потом воскликнул «ah, sister» и немедленно заулыбался и закивал. Что он в итоге понял, как всегда осталось для Макса загадкой. Да это было и не особо важно. Ни бригадиру, ни Максу. Важен был всегда не результат их обмена пантомимами, а чувство удовлетворения от вовлеченности в общее дело – попытки понять друг друга. Таков был пока что итоговый вывод Макса на тему их странного общения. Возможно такой же ошибочный, как и первые попытки понять, как с этим китайцем вообще разговаривать. В любом случае бригадир энергично помахал ему рукой, когда он махнул ему на прощание, высунувшись из окна своей машины. Значит, что-то кроме того, что у Мекса есть сестра, он все-таки понял?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.