Окна. Глава 9: Нужна

Придя в номер, Макс первым делом принял контрастный душ. Не помогло. Тогда он, завернувшись в халат, поплелся к холодильнику. Там с последнего визита Влада оставалось еще четыре бутылки отличного местного пива. Он их достал все и, захватив из шкафчика стакан, упал со всем этим добром в кресло, стоявшее у окна. Со звоном свалив ношу на журнальный столик, Макс немного посидел, тупо глядя в бело-голубое густое и облачное зимнее небо.

«Неужели будет снег…» — мысль была бесцветной и странно, что она вообще возникла сейчас.

Макс чувствовал все то же раздражение. Еще он чувствовал себя каким-то… разобранным, что ли. Часть души все еще переживала эпизод в машине, другая часть была в шоке, третья — в ярости.

Да, в ярости. Макс как ни старался, но и сейчас не мог посмотреть на этот годичной давности крутой поворот в судьбе так, чтобы не испытывать бессильной ярости. Безадресной. Да и какой адрес может быть у нелепого стечения обстоятельств. Нелепейшего стечения. Такого же нелепого, как и этот последний месяц. Стоило только съехать от Анны и началось… Мария, потом эта поездка, вернее Ева.

«Накопилось…» — вернулось старое тупое объяснение.

Макс понял, что небо перед глазами, да и вообще весь этот серый чужой обычный город, тоже раздражает. Встал и задернул плотные темно-зеленые шторы из тафты.

Стало лучше: комната погрузилась в полумрак. Полумрак — это было то что, надо. Он родней. Еще родней и лучше — темнота, но днем шторы на такое не способны.

Макс вернулся в кресло. Сел, поплотней запахнув гостиничный толстый халат, и открыл бутылку пива. Налил, выпил… Пиво было хорошим. Холодным.

— Угу… Вино с ней пить… Рехнулась совсем! — с прорвавшейся желчью процедил Макс себе поднос. И налил в стакан еще пива.

Рассеянный молочный дневной свет больше не терроризировал зрение, и взгляд Макса бессмысленно стекал по темно-зеленым переливам на складках штор. Это созерцание в купе с пивом понемногу успокаивало. Не залечивало, не давало объяснений и решений, но все же успокаивало. Накрывало разлад в душе толстым, как гостиничный халат, покрывалом анестезирующей апатии…

Так, потягивая из стакана пиво и тупо уставившись на в общем-то дурацкие безвкусные шторы, Макс просидел в тишине и одиночестве до вечера и соответственно до полной темноты. Никто его не тревожил. Только один раз, ближе к четырем, постучались уборщицы. Две маленькие одинаковые на лицо китаянки в форме. Они улыбались и хотели сменить белье и банные принадлежности. Макс выслушал их с мрачным видом, покосился на халат на себе, понял, что это тоже «банная принадлежность», и буркнул:

— Зайдите позже.

Китаянки в ответ закивали и оставили его в покое.

Потом снова наступила тишина. А потом и — темнота. Пиво кончилось давным-давно, да и штору больше не было видно. Но Максу было на это наплевать с самого начала. Он поставил с тихим стуком стакан на столик, скрестил руки на груди и задремал прямо в кресле.

***

Ему даже стало что-то сниться. Какой-то пустой и тревожные бред, запомнить который было совершенно не возможно. Потом раздался стук в дверь.

Макс вздрогнул и выпрямился в кресле, непонимающе уставившись прямо перед собой — в темноту. Понял, что до сих пор сидит да еще и босиком — подошвам было неуютно и холодно. И вообще было как-то прохладно…

В дверь снова постучали.

Макс проснулся окончательно. Вспомнил про китаянок-уборщиц, выругался. Встал, нашарил в темноте выключатель настольной лампы. Небольшой матовый шар на металлической треноге осветил столик, два кресла и еще кусочек комнаты. Зона прихожей осталась в кромешной темноты.

Снова стук.

— Да иду я! — угрюмо буркнул Макс и процедил, — Вот упертая нация…

Продвигаясь к двери практически наощупь Макс понял, почему в комнате стало прохладно. Уходя утром, он поставил переключатель на батарее на минимум, иначе спать бы было просто не возможно. Топили китайцы просто адски.

Нашарив в темноте ручку и услышав в третий раз стук, Макс злобно скрипнул зубами и, придумав, что он сейчас скажет этим беспардонным китаянкам, и как это по-английски, резко распахнул дверь.

По глазам резанул яркий свет. Макс зажмурился с непривычки, а когда открыл глаза, увидел, что ругательства надо было придумывать похлеще и на своем родном языке. На пороге стояла… Ева.

В тонком синем шерстяном платье-лапше и тапочках. Платье облегало ее стройную фигурку, на лице сияла неизменная ехидно-задорная улыбочка, волосы блестели в свете коридорных ламп и струились по плечам, а в руках была темная бутылка явно дорого вина и пара фужеров!

— Привет! Ой, какой ты…

Макс мгновение переваривал картинку, даже что-то хотел сказать. Настроение было как раз подходящее для хамства. Но, сделав над собой усилие, он крепче сжал челюсти и молча закрыл перед девушкой дверь.

Но девушка, проявив чудеса реакции, ловко поймала в последний момент на тапочек щель между дверью и косяком. Макс едва успел остановиться, чтобы не отдавить ей ногу.

— Рехнулась? — уже с откровенной злобой рыкнул он на нее.

— Считай, как хочешь, — обезоруживающе-легко дернула плечиками Ева и протиснулась таки между Максом и дверью в темноту прихожей, — Если гора не идет к Магомету… О, какой интим тут у тебя! Ты, что, спал?

— Ева, ты вроде не блондинка… — с недобрыми интонациями в голосе Макс развернулся к ней, безошибочно нащупывая в темноте ее локоть и останавливая ее намерение пройти в комнату. — А такое чувство, что…

— Дура? — хихикнула эта невозможная штучка, резко разворачиваясь и словно бы ненароком на мгновение прижимаясь к нему всем телом. — Ой! Прости, повело…

— Ага, ври больше… — Макс бы отшатнулся, но и так упирался спиной в стену. Запах от девушки шел обалденный. Ни капли духов. Видимо, она тоже принимала душ и на этот раз пахла собой. — Ева, какого черта тебе от меня надо? Только не говори мне, что любишь экстрим.

— Вот это уже другой разговор, а то всё «уходи» да «бред», — девушка отлепилась от него и на секунду замерла.

В темноте увидеть что-либо кроме отражения настольной лампы в ее глазах — двух крошечных шариков света — и блестевших прядей длинных волос было не возможно. Свет из коридора преломлялся дверью таким образом, что щедро освещал только Макса.

— Видел бы ты себя со стороны… — вдруг очень серьёзно сказала Ева. — Короче, закрывай уже дверь и давай пить вино. Я все-равно не отстану.

— Это еще почему? — еще больше напрягся Макс. Но дверь он почему-то послушно закрыл.

В почти полной темноте Ева приблизилась к нему и очень тихо ответила:

— Да потому что я нужна тебе сейчас. Именно я.

Более странного ответа трудно, наверное, было придумать. И Макс бы на это с удовольствием что-нибудь возразил, а потом выставил бы эту эксцентричную экстримальщицу с буйным воображением в коридор, но… Не смог произнести ни слова. Ответ Евы, наверное, не предназначался для его ушей и ума. Он так же не был сказан и для его ощетинившейся логики.

Он был для сердца, для души, для той ее части, которая словно бы умерла год назад, когда был поставлен диагноз. И которая умерла еще раз, когда Макс увидел в окне напротив Марию. И умирала снова и снова, с каждой мыслью о живущей напротив его окна девушки. И что делать с этой не выразимой тоской и болью Макс никогда не знал. Он иногда просто терпел ее, иногда отдавался ей, иногда был на нее зол. Но что, как, когда излечит эту часть его существа… На этот счет идей до сих пор у него не имелось.

И, странно, но ответ Евы он услышал именно этой своей частью. Слова проникли очень глубоко, причинили его тайной тоске боль разоблачения, но одновременно заронили и семя не объяснимой надежды… На что?

— Нужна? Ты? В каком смысле… — Макс растерянно посмотрел на гибкий женский силуэт в ореоле слабого электрического света. Он грациозно изгибался у журнального столика — Ева убирала пустые бутылки из под пива на пол, и расставляла фужеры и вино.

Всё опять было… «странно». Не знакомая, не любимая, просто очень красивая и притягательная женщина… Которая «нужна»?

Макс вернулся в кресло, чувствуя себя полным идиотом. Умным, адекватным, здравомыслящим… идиотом.

А пока он чувствовал себя идиотом, Ева разливала вино по бокалам. Потом она подняла голову и спросила:

— А свечки у тебе еще остались?

— Еще? Какие свечки?

— Понятно…

И она свободно продефилировала в ванную. Там что-то стукнуло, зашуршало, потом снова стукнуло, и Ева вернулась с пакетом новеньких чайных свечек.

«Как у себя дома…» — слабо удивился про себя Макс.

Слабо, потому что сильно удивляться поведению этого проклятья в женском обличии, которое ему подло подсунула жизнь еще в самолете, он устал.

— А ты не знал? Я нашла такие же у себя в номере под ванной, в шкафчике с бытовой химией. У тебя зажигалка есть?

— В ящике, у кровати.

Ева пошла к кровати… Макс проводил ее плавно перетекающие под тонкой тканью платья округлости почти равнодушным взглядом.

Потом она расставила в художественном беспорядке на столике маленькие «таблетки» белого воска с фитильками и каждый зажгла. Лужица из крохотных огоньков уютного живого света смягчила холодное электричество лампы. Девушка полюбовалась на это немного, потом взяла бокал и села напротив Макса, подобрав под себя ноги:

— За тебя, — она улыбнулась. — Ну же, бери свой.

Сюрреализм происходящего зашкаливал уже настолько, что в пору было сдаваться и просто принимать ситуацию, какой она есть. Объяснению она уже не поддавалась никакому. Почему она пришла, почему он позволил, почему? Макс не мог воспринять это все сейчас иначе, как красивый и бессмысленный, но какой-то необъяснимо притягательный для него бред.

Потом они с Евой чокнулись бокалами. Вино оказалось на вкус восхитительным. Богатым и ароматным. Оно обволакивало и проникало, а не било алкоголем в мозг, как это бывает в случае дешевой химической подделки.

— Крутое вино, — сдержанно оценил Макс и угрюмо посмотрел на девушку. — И что дальше?

Ева улыбнулась, никак не реагируя на его сарказм:

— А дальше, видимо, история, — просто сказала она.

Макс мгновенно напрягся:

— Какая еще история? Исповедь, что ли? Типа «как это случилось»?

— Ага..

— А что, если я не хочу и, следовательно, не буду тебе исповедоваться? — он не мог бы сказать, что на него нашло такое, то ли дело было в вине, то ли в настроении, то ли в девушке… Но напряжение стало не выносимым. До боли. Той самой боли, которая поселилась в груди вместе с диагнозом, вместе с его не принятием, подавленным отчаянием и бессильной злобой от ощущения перечеркнутости жизни. Макс не трогал в себе этот кусочек темноты, не мог или не отваживался, но не трогал. Просто терпел. — И вообще… Я не то что рассказывать ничего не собираюсь тебе, я спать собираюсь. Просто лечь и заснуть, и закончить, в конце концов, этот чертов день в моей чертовой жизни, которая больше никакого послезавтра мне не гарантирует!

Ева перестала улыбаться и пристально посмотрела на Макса. Взгляд для такой хорошенькой и на вид легкомысленной юной девушки был на удивление глубоким. И Макс осознал, что его «заносит». Он отвел глаза в сторону:

— Прости.

— Нечего прощать, — тихо откликнулась Ева. — Но если тебе, правда, лучше быть все-время одному, я уйду. Ты только скажи, что это правда. Потому что, я вижу человека, которому одному быть как раз плохо.

Наступила звенящая, напряженная тишина. Макс смотрел, не мигая, в сторону, и отчетливо чувствовал, как сейчас дышит. Отрывисто и зло, с усилием. И с каждый таким болезненным вдохом он с удивлением осознавал, что эта знающая его всего пару дней девушка, права… Да, Анна говорила ему о том же и не раз. И вообще — это прописная истина. Все люди рано или поздно начинают нуждаться в доверительной беседе, в тепле чужого внимания. Но… он где-то находил силы сопротивляться этому, не слышать. Чтобы не трогать в себе болезненную тему. Ему казалось, это бессмысленно. Он умрет все равно. Откроет он кому-нибудь душу или нет. И он был уверен, что лучше — привыкать к этой ране, чем пытаться ее как-то исцелить. Ране неприятия своего будущего без будущего и клейма человека из «зоны риска».

Так в чем же секрет? Почему достучаться до него получилось у Евы? У посторонней, у не знакомой…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.