Глава 1. Картина

Солнечным апрельским днем по мокрой мостовой города Эн бежала девушка. В легком пальто нараспашку, в модной шляпке, кокетливо заломленной на бок. Нежный шифоновый шарфик колыхался на ее длинной шее. В руке болтался дорогой кожаный портфель.

Девушка была легка, элегантна, беззаботна, тонка и привлекательна. Словом – безупречна. И попадавшиеся ей на пути редкие прохожие провожали ее долгими взглядами и невольно думали: «Какая хорошенькая…».

Звали «хорошенькую» девушку Полина Федоровна Везухова, и жила она на Энской улице в современном новом доме, на седьмом этаже, занимая две квартиры. Потому что обеспеченной и успешной. А стала она таковой в свои не полные двадцать пять благодаря тому, что в детстве всегда слушала своих успешных родителей, и, следовательно, выросла очень умной, целеустремленной и практичной. И хотя в детстве она увлекалась пением, в юности по совету родителей она легко рассталась с этим бесперспективным увлечением и, окончив школу с золотой медалью, поступила на юридический факультет Энского университета. Его Полина Федоровна, разумеется, закончила с красным дипломом, и благодаря нужным рекомендациям, а так же личным качествам, без труда была принята на работу на завидную должность в одно из самых завидных мест города Эн. Там Полина Федоровна легко справлялась со своими обязанностями и никогда не опаздывала, за что директор, питавший слабость к хорошеньким девушкам и бесценным работникам, разрешил ей не работать по понедельникам, а ходить в музеи и театры, и зарплату ей выплачивал большую. Полина Федоровна знала о том, что нравится директору, но её это не смущало, у нее в запасе всегда имелось несколько не менее заманчивых предложений из других не менее заманчивых мест. В случае чего, она могла легко уволиться, а пока спокойно пользовалась добротой директора и по понедельникам не работала.

Кстати, тот солнечный апрельский день был как раз очередным понедельником. Полина Федоровна спешила по сонным, мокрым улицам в Энский драматический театр одинаково приветливо улыбаясь домам, людям и даже деревьям, но не обращая на них особого внимания. Она просто знала, что улыбаться ей к лицу. И именно мысль о том, как она замечательно сейчас выглядит, была причиной, по которой улыбка не сходила с ее губ.

У театра ее должен был ждать Максим Евгеньевич Слепцов – друг детства, юности и молодости. С ним Полина Федоровна в детстве жила на одной лестничной площадке, ходила в одну группу детского сада, сидела за одной партой в школе, и даже училась на одном курсе университета. Хотя последнего могло бы и не быть, ведь Максим Евгеньевич никогда не питал ни малейшего интереса к юриспруденции, и в отличии он нее был не очень целеустремленным и умным. Почему и, главное, как ему удалось не провалиться на очень сложных вступительных экзаменах и суметь худо-бедно доучиться до конца, Полина Федоровна понять не могла. Впрочем, это было единственным не понятным ей фактом из жизни Слепцова. Без этого, она могла с уверенностью сказать, что знает его очень хорошо. А именно: что он любит по вторникам читать утром «Новости города Эн»; ненавидит носить белые носки, потому что не любит их стирать; ложиться спать и просыпается всегда в одно и то же время, даже на выходных; не любит горячий чай; никогда не пьет спиртного даже вечером в пятницу, и очень не любит собак, потому что в детстве одна из них его укусила. Просто они были очень давно знакомы. Так же Полина Федоровна подозревала, что Максим Евгеньевич собрается сделать ей предложение, потому что в последнее время количество роз, подаренных ей «просто так» явно увеличилось. И Полина Федоровна, зная о чрезмерной его впечатлительности (однажды он плакал на спектакле «Борис Годунов»), уже подготовила на это свой ответ – мягкий, разумный и отрицательный. Такой ответ, который приведет в чувства ее бедного запутавшегося друга, ведь с тем , что дружба двух таких рассудительных и культурных людей гораздо лучше какого-то пошлого брака, мог не согласиться разве только очень глупый человек. А Максим Евгеньевич таковым явно не являлся.

При мысли о браке Полина Федоровна невольно поморщилась. Брак всегда представлялся ей чем-то вроде тюрьмы, эшафота для всех ее блестящих достижений, конца её свободного времени. Вместо легкого ужина в кафе «Деликатесы города Эн» — кухня, готовка на двоих, а потом и на троих, и, не приведи господи, на четверых. Вместо посещения премьер, выставок и прочих мест высокой культуры – скучные походы с семьей в детский парк развлечений. Вместо откровенных, дорогих нарядов, богемных бесед о прекрасном – скромное домашнее платье и ужасные бытовые разговоры. А стирка мужских носков? О, это Полине Федоровне виделось настоящим кошмаром. Зная не любовь Максима Евгеньевича к этому дела… Нет, замуж за Слепцова – ни за что и никогда.

Мысли о носках и грозящем ей предложении о браке, однако, не заставили её сбавить темп – и Полина Федоровна даже нахмурившись, бежать не перестала. Нет, она не спешила увидеться с Максимом Евгеньевичем. Просто сегодня она надела новые лаковые туфли, каблучки которых, если бежать, отбивали замечательную звонкую дробь. И ей это нравилось. Примерно, так же как и улыбаться.

***

Пробегая мимо Энской картинной галерее, Полина Федоровна вдруг вспомнила, что как раз сегодня здесь выставляется ее давний знакомый, художник Степа Мавкин. Времени до начала спектакля было еще предостаточно, и она решила заглянуть.

Купив билет в кассе и отдав его заспанной женщине с красной повязкой у входа в зал, Полина Федоровна торопливо вошла в него, элегантным движением поправляя совсем не растрепавшуюся прическу.

В зале висело много картин, но посетителей было пока мало. Лишь изредка кто-то проходил мимо, и слышались вежливо-восхищенные перешептывания.

Все картины Мавкина были, как обычно, профессиональны и однотипны. Без жизни и чувства. Но люди восхищались ими и хвалили талант художника всякий раз, когда их взгляд падал на небольшие медные таблички, где был написано имя мастера.

− Как ты находишь эту? По-моему, просто прелесть! Трогательная и милая, − растягивала губы в вежливой улыбке поклонницы какая-то незнакомая дама, обращаясь к своему спутнику.

− Да, очень светлая картина, − кивал тот одобрительно.

И оба врали. На картине была изображена девочка лет семи в сером банте, с большими испуганными глазами. Ничего «милого», и тем более «трогательного» в ней не было.

Полина Федоровна немного задержалась у этой картины. Улыбнулась тому, что мысли о носках и браке постепенно выветриваются из её головы, тоже нашла картину с девочкой «милой», едва взглянув на неё, и пошла дальше.

Картины Мавкина никогда её особо не трогали, как и искусство вообще. Что действительно трогало и волновало её, так это та атмосфера изысканной торжественной тишины, которая всегда царила в достойных галереях. Ну, и разумеется, огромные сияющие дорогим паркетом и мрамором полупустые залы. Она любила бывать в таких изысканных местах, ведь они выгодно дополняли ее образ утонченной светской леди.

Вот и сейчас, перетекая из зала в зал изменившейся плавной походкой и деликатно постукивая каблучками дорогих туфель, Полина Федоровна привычно млела, переводила равнодушный взгляд с картины на картину и искала Мавкина, чтобы поздравить его с открытием.

И вот она вошла в очередной зал, глаза её упали на очередную картину и вдруг… Краем зрения Полина Федоровна увидела нечто такое, что заставило ее замереть.

На боковой стене, слева висела ОНА… В простой дешевой раме. Рисунок был выполнен на большом куске картона углем. Резкие, сильные, жирные линии изображали фигуру женщины, сидящей на скамейке с лицом, обращенным вверх, и руками, словно, она только что подкинула что-то в воздух или же наоборот собиралась что-то поймать.

Эта картина так резко выделялась на фоне безликих работа в дорогих рамах, что не заметить её было не возможно. Но Полина Федоровна почувствовала, что привлекла она ее внимание не поэтому. И не просто привлекла, это было похоже на какой-то гипноз. Сильно волнуясь по не понятной пока причине, Полина Федоровна медленно подошла к рисунку. И пристально вгляделась в женщину…

И едва не вскрикнула!

Это была она. Даже не так… На рисунке была не та она, которую Полина Федоровна видела каждое утро в зеркале, когда делала себе макияж и примеряла серьги. А та, которой она могла бы стать, если бы не поступила на юридический, если бы не устроилась на работу в престижную организацию, если бы не полюбила красивые и дорогие вещи и общества красивых и дорогих людей… Если бы еще в юности не перестала посещать занятия по пению, если бы вдруг охладела к привычке нравится всем  и всегда…

Полина Федоровна не могла оторвать от гадкого угольного рисунка глаз и чувствовала, что вся взмокла, сердце колотится и, кажется, даже ноги слегка дрожат. В туфлях на высоких каблуках вдруг стало так тяжело стоять. Захотелось присесть. Немедленно. И выпить стакан холодной воды. А еще лучше, вернуться домой и принять душ, переодеться и вместо театра потащить Слепцова по магазинам, хотя он этого терпеть не может.

Но сдвинуться с места Полина Федоровна пока не могла. И ела картину глазами.

О том, что это нарисовал Мавкин, не могло быть и речи. Он был именит, но зажечь жизнь на холстах был совершенно не способен. Все его работы были мертвыми. А эта… Эта кричала и вопила жизнью. Каждый штрих, казалось, дышал, волновал. И Полине Федоровне вдруг почудилось, будто она слышит, как бьется сердце у нарисованной женщины. Такое живое сердце… Живее, чем то, что она носит в своей груди…

Мысль поразила её. Чем дольше смотрела она на нарисованную себя, тем страшней и неуютней ей становилось. Она все острей чувствовала, что нарисованная она – намного лучше, чище, живей и… реальней, чем она стоящая перед картиной.

«А вдруг это правда!» − уже совершенно путаясь мыслями, подумала Полина Федоровна, − «Если настоящая я – на картине, то, выходит, здесь, вне картины, лишь моя тень? Странная, правильная, успешная, но – тень… Что же это тогда получается? Я – картина? Но я не хочу быть картиной!»

Последнюю отчаянную мысль Полина Федоровна, забывшись, произнесла громко вслух. Она никогда не позволяла себе ничего подобного.

Восхищенно вежливые перешептывания в зале среди посетителей галерее испуганно затихли. Полина Федоровна пришла в себя и потерянно огляделась. Она чувствовала, что проклятая картина что-то сделал с ней, словно, оставила жирную угольную черту на безупречном, сияющим совершенством правильности во всем, саркофаге, где уже очень давно покоилась преданная забвению та ее часть, что с детства заставляла ее петь и чувствовать.

− Прошу прощения… − едва слышно пробормотала Полина Федоровна в ответ на устремленные на неё тревожные вопросительные взгляды.

И осеклась… Потому что вдруг увидела, что фантастическая угольная черта, испачкавшая её правильность, сделала и еще кое-то с ней. Она словно бы прозрела. Раньше она никогда не понимала картин Мавкина, знала, что он один из самых покупаемых и уважаемых художников города, и потому знакомство с ним льстило ей. Но его картин она не понимала. Теперь же она обводила взглядом зал, и содрогалась от прозрения. Картины Мавкина действительно были бездарны. А когда-то, когда он только начинал, всё было иначе. Были не престижные места, кусочки стен на общих выставках, не было прессы и хвалебных сатей на первых полосах газет. Но были настоящие живые работы. Грустные, но живые. Не то, что сейчас.

Полина Федоровна теперь ясно видела, как врут ходящие по залу люди, восхищаясь «работами мастера», хваля его по привычке, потому что он – известный.

«Какая ложь…» — в ужасе подумала Полина Федоровна, хотя каких-то полчаса назад сама вся состояла из этой лжи и даже не замечала этого.

Внезапно кто-то вежливо кашлянул рядом. Она вздрогнула и резко обернулась.

Это был Мавкин. В дорогом сером костюме и с аккуратно зачесанными назад седеющими длинными волосами он выглядел как всегда эффектно. Раньше Полине Федоровне бы понравился его вид, но не сейчас.

«Как зализан!» — с невесть откуда взявшимся раздражением подумала она, но все-таки изобразила на лице улыбку:

− Здравствуй, Степа! Мне нравится эта картина. Это твоя работа?

Полина Федоровна старалась говорить как обычно – воркующе-небрежным тоном светской львицы, но теперь у неё это получалось с трудом.

Но Мавкин уже давно не обращал особого внимания на нюансы настроения других людей, поэтому перемены в облике Полины Федоровны не заметил. На ее вопрос он резко и противно хохотнул и замахал руками:

− Нет-нет! Что ты! Она не моя! Так, повесил для констрасту… Авангардизм – это нынче в моде. Один псих нарисовал…

− Псих? – нервно дернулась щека у Полины Федоровны.

− Натурально, псих! – тут же развязно поддакнул художник, − Вчера заезжал к одному знакомому, он главврачом в психбольнице одной работает. Он и рассказал мне о нем. Рисует, можно сказать, не прерывно! На стенах даже. Всё изрисовал, чем попало! Иногда ему, впрочем, картону дают и карандаш. Это его последний «шедевр», − тут Мавкин опять хохотнул, а Полина Федоровна поймала себя на жгучем желании дать ему за этот смешок по морде, − Знакомый мой умолял меня и психа этого забрать вместе с картиной, в придачу, потому как один от него убытки. Насолил он им там своими художествами, а родные, которые поместили его в психушку, куда-то пропали… Ну, я отказалась, конечно! На что мне псих? У меня собака есть!

И Мавкин, довольный своей шуткой, рассмеялся.

− Сколько она стоит? – не обращая внимания на его смех, резко спросила Полина Федоровна и открыла свой портфель.

Мавкина это еще больше развеселило, просто в восторг привело. Он отчаянно затряс головой:

− Нисколько! Что ты, что ты! – преувеличенно театрально воскликнул он и полез снимать картину со стены.

− Что ты! – не унимался он, − Я её тебе за так отдам! Забирай! Она все равно людей только отпугивает. Уже посмеиваться даже некоторые начинают, особо наглые. Так что, забери эти каракули, бога ради, а то один уже подходил ко мне и сказал, представляешь, и сказал…

Он не договорил, снял картину и радостно протянул ее бледной Полине Федоровне.

Та осторожно взяла ее в руки, заметив, что пальцы на них подрагивают, чего тоже никогда раньше не было.

− Вот что, Степа, − она продолжила говорить с ним сухо и через силу, хорошо, что он этого не замечал, − Где эта больница? Как мне увидеть это… − она все-таки запнулась, пытаясь подобрать слово поприличней, − Этого больного. Как его зовут?

Мавкин на мгновение замер, растерявшись, удивленно посмотрел на Полину Федоровну. Словно до него начало доходить, наконец, что что-то с его приятельницей не то… Потом он встрепенулся и понимающе кивнул:

− У него там еще много картин, − сказала он, видимо решив, что Полине Федоровне нужны картины, − Можно брать, сколько хочешь, он ничего не заметит. А больница недалеко, сразу за городом. Я тебе сейчас адресок нацарапаю.

Он достал из кармана блокнотик, а Полина Федоровна дала ему свою позолоченную ручку.

− Спросишь Антона Францевича Сухого. Скажешь, от меня. Он тебе все устроит… Вот, − Мавкин протянул Полине Федоровне листок с адресом.

Она быстро схватила бумажку и, бросив сбитому с толку Мавкину короткое «спасибо»,  торопливо направилась к выходу.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.