Глава 2. Больница

Вылетела из галереи Полина Федоровна в состоянии странном и давно забытом. У нее была истерика. Ум ее словно перевернулся и теперь, как шарик, качался на краю опасного понимания того очевидного казалось бы факта, что вся ее жизнь была настолько же фальшивой, насколько настоящей была зажатая подмышкой картина.

Он утреннего безупречного вида так же не осталось и следа: шарф размотался, шляпка сползла на затылок, и прическа теперь была по-настоящему всклокочена, подражая мыслям в голове.

Внезапно Полина Федоровна вспомнила, что Мавкин забыл ей сказать имя больного (так она условилась про себя называть художника, потому что он слова «псих» ей становилось не по себе). Но возвращаться в галерею она не захотела. Ей вдруг показалось, что медлить нельзя, надо срочно ехать. И как можно скорее встретиться с человеком, который нарисовал портрет ее не случившейся. И расспросить его, откуда он узнал про нее, и, главное, как он угадал, какой бы она стала, если бы выбрала другой жизненный путь.

Собственное сильно изменившееся состояние Полину Федоровну занимало гораздо меньше всех этих вопросов. И это было странно, так ровно относиться к вдруг случившемуся у нее сильнейшему за всю жизнь нервному потрясению. Но именно так она пока его воспринимала. Может быть позже, вечером, когда она вернется в свою шикарную квартиру, зажжет в прихожей свет и посмотрит на себя в зеркало, она испугается. Но это будет потом… А теперь эта временная унция безумия, только помогала ей действовать, не раздумывая. Действовать импульсивно, но «правильно».

До психиатрической больнице номер семь Полина Федоровна доехала на такси. Выйдя на остановке, она сразу увидела большое белое трехэтажное здание с колоннами, старинное, в стиле классицизма. Его окружал парк с дорожками и скамейками и чугунная фигурной ковки ограда с большими воротами. Учреждение выглядело прилично, а территория – ухоженной. Возможно, это была больница так называемой «повышенной комфортности», если такое определение для психиатрической клиники вообще уместно.

Ворота были открыты, и Полина Федоровна решительно шагнула на аккуратную дорожку, ведущую во двор. Там стояли медицинская машина, грузовик и какие-то бочки, вокруг которых суетились люди в белых халатах, пять человек.

Пациентов больницы видно не было. Но, не смотря на это, и на ухоженный и даже благородный вид огромного главного здания, территория больницы произвела на Полину Федоровну неожиданно сильное и гнетущее впечатление.

«Все должно быть обедают» − подумала она и, внезапно вспомнила, что не предупредила Слепцова, чтобы не ждал ее, а шел смотреть спектакль один.

И тут на нее откуда-то слева налетела бойкая толстая женщина с рябым лицом и вострыми светлыми глазками. На голове у нее была косынка, и от нее почему-то пахло рыбой.

− А вам чело тута, милая? – очень громко поинтересовалась она, растягивая слова на деревенский манер, энергично взмахнув… селедкой.

Полина Федоровна испуганно отшатнулась и поглядела на странную бабу в немом изумлении. Потом перевела взгляд на санитаров и бочки и с облегчением вздохнула.

− В них, наверное, селедка, − почему-то вслух пробормотала она.

Конопатая вся прямо-таки вскинулась:

− Чего «селедка»! – взвизгнула она, заметно разнервничавшись по непонятной причине, − Какая такая селедка? Вы мне, милая, зубы-то не заговаривайте! Вам что надо? Конкретно! Кого тут надо?

Ее корявая речь настолько резала слух, что Полина Федоровна, наконец, пришла в себя. То есть не совсем в себя, а только чуть-чуть, чтобы снова быть в состоянии разговаривать с незнакомыми людьми, перестав думать о картине и стоящем у театра Слепцове. Она повернулась к женщине:

− Мне нужен Антон Францевич Сухой, − ровным голосом сказала она и добавила, − Я от Степана Мавкина. По важному делу.

Женщина с селедкой, видимо, услышала заветное имя, которое единственное и имело над ней власть. Сразу присмирев и перестав трепать рыбину, она мгновение разглядывала лицо посетительницы, а потом вдруг расплылась в широкой несколько заискивающей улыбке и зачастила уже с совершенно медовыми интонациями:

− Ах, к Антону Францычу…  Так что ж вы сразу… А то ведь всякие тут заходят, а к кому да от кого, у них о том на лбу-то не написано!  А нам ту  как раз селедочки… Хоть и не положено, а вы сразу о ней, я и испугалась… Ой, да вы меня не слушайте! Я сейчас пойду, скажу Антона Францычу, а вы пока можете на скамеечке вот…

И не договорив, баба с селедкой, круто развернув перед опешившей от ее трескотни Полиной Федоровной свою широкую корму, обтянутую белым халатом, бодро покосолапила в сторону старинного здания.

«Сумасшедшая…» − подумала Полина Федоровна, и присела на ближайшую скамейку, приготовившись ждать загадочного Антона Францевича столько, сколько потребуется.

Благо, времени это отняло совсем немного. И десяти минут не прошло, как рядом с ней остановился высокий худощавый мужчина лет пятидесяти, в белом, аккуратном халате, с аккуратной же зачесанной на затылок прядью седых волос и с холеным вытянутым лицом интеллигента, на котором особенно бросался в глаза орлиный тонкий породистый нос. Глаза у мужчины, однако, были не приятные – посаженные немного глубже, чем стоило, они поблескивали холодными искорками закоренелого циника или логика.

«На немца похож», − невольно подумала Полина Федоровна, поймав не хорошее ощущение холодка, пробежавшегося по спине, едва только глазки-буравчики мужчины уперлись в её лицом изучающим, но спокойным взглядом.

− Здравствуйте, мадам, − галантно чуть кивнул он, внимательно наблюдая за тем, как Полина Федоровна поднимается со скамейки, − Я – Антон Францевич Сухой, главврач этой клиники. Чем и кому обязан?

− Добрый день! Полина Федоровна Везухова, добра приятельница нашего общего с вами знакомого, известного художника Степана Мавкина, − Полина Федоровна ответила бледной испуганной улыбкой, не без внутренней дрожи пожимая протянутую сухую прохладную руку врача.

− Очарован, − Сухой ловко и непринужденно, словно дамский угодник с большим стажем, приложился к руке Полины Федоровны намеком на поцелуй, − Так что привело столь прелестное и юное создание в мою обитель скорби?

«Он еще и складно говорить мастер!» − поразилась про себя Полина Федеровна. Светские манеры главврача психиатрической лечебницы её, мягко говоря, сбили с толку, и она не сразу нашлась, что ответить.

Сухой же, отпустив её руку, спокойно перевел взгляд на стоящую на скамейке картину, которую она привезла с собой. Узнал он её или нет, догадаться об этом по его не проницаемой вежливо-надменной маске было не возможно.

− Да, − поспешно кивнула Полина Федоровна, тоже посмотрев на картину, − Эту картину мне подарил Мавкин. Так же он рассказал мне, что нарисовал её один из ваших… пациентов. И… Меня заинтересовали остальные его работы. И я приехала, чтобы попросить у вас разрешение с ним свидеться. Это возможно?

Это была заранее придуманная еще в такси речь, и выпалила ее она на одном дыхании. А замолчав, с опаской взглянула на лицо Сухого. Вытянутое лицо было по-немецки неподвижным и не выдавало ни единой мысли своего носителя.

К тому же Сухой молчал. Не зная, как понимать это молчание, Полина Федоровна решила помолчать вместе с ним и подождать. Ждать пришлось не долго, главврач, словно бы действительно размышлявший над ее просьбой, спустя пару минуту  внезапно улыбнулся ей вежливой и на удивление обаятельной улыбкой и кивнул:

− Что ж, отказывать очаровательным женщинам – дурной тон. Если хотите переговорить с ним, извольте. Однако, предупреждаю, больной иногда бывает весьма неуравновешенным… Впрочем, это все равно не тот случай…

− Что значит «не тот случай»? – невольно вздрогнула Полина Федоровна.

С душевнобольными прежде беседовать ей не доводилось, да еще и с «не уравновешенными». Замечание Сухого, оброненное им, словно бы нечаянно, кольнуло её тревогой.

Главврач слегка пожал узкими плечами:

− Вам не о чем переживать. Пациент обычно тих и мирен, но бывают особые случаи просто. К нам его перевели на лечение года три назад его родственники. Диагноз  шизофрения, хотя я бы поспорил, впрочем, вам эти мои медицинские думы и сомнения ни к чему, верно? Вам всего лишь надо знать, что он не опасен, если только не мешать ему рисовать. Если мешать, может впасть в крайне агрессивное состояние. А начать рисовать он может в любой момент, такая у него странность. Может и посереди разговора. Просто если вдруг возьмет веточку там или что-то в этом роде и станет возить ей по земле, не мешайте и все будет хорошо. Я могу дать вам сопровождающего санитара, если хотите. Хотите?

И Полине Федоровне показалось, что посмотрел на неё Сухой не столько вопросительно, сколько пытливо, словно бы его очень интересовало, как она ответит. Та мельком взглянула ему прямо в глаза и, поборов дрожь в ногах, отрицательно мотнула головой:

− Нет, не нужно. Я поняла вас, мешать ему не стану. Мне бы просто поговорить об этой картине.

Главврач слегка улыбнулся на это, краешком жесткого рта.

− Понимаю. Что ж, женское любопытство, вещь сильная, не так ли?  Хорошо, рекомендую вам тогда пройти в сад, вон к той скамейке. Видите, той, что под ивой? Это его любимое место, он, когда там сидит, совсем тихий и не опасный делается. Идите туда, располагайтесь и ждите. Его к вам минут через двадцать выведут.

− Благодарю, Антон Францевич! – Полина Федоровна опустила глаза, потому что постоянно смотреть в лицо главврачу было не приятно. Почему, она и сама не знала. Но что-то было в этом интеллигентном лице такого, от чего мороз по коже пробегал. Что-то холодное и расчетливое.

Поэтому, взяв картину и наскоро подставив руку для прощального рукопожатия и стерпев вместо этого очередной поцелуй, она, не оглядываясь, поспешила к нужной скамейке.

Пока Полина Федоровна шла, спиной чувствовала цепкий взгляд глаз-буравчиков, поэтому даже сев на скамейку в тени дерева, она еще какое-то время не решалась поднять глаз. Выждав, она все-таки подняла голову. Антона Францевича на дорожке уже не было. Это принесло облегчение, но одновременно нахлынула тревога перед предстоящей встречей с пациентом. Тем более, что имени его она так и не узнала.

Вздохнув, Полина Федоровна приготовилась ждать, а чтобы волнение не увеличивалось, она стала специально думать о Слепцове, гадая, ждет он её или уже нет. И купил ли он сегодня ей в подарок цветы? А, может быть, и того хуже – кольцо, так как после спектакля собирался потащить ее в какой-то ресторан наверняка за тем, чтобы сделать официальное предложение…

При мыслях о последнем возможном варианте развития событий, Полина Федоровна вздохнула снова. И удивилась сама себе, тому, что вместо привычного в таком случае чувства раздражения и досады, она испытала что-то новое – ей стало вдруг жаль Слепцова и стыдно за свое к нему отношение. Тонкая иголочка совестливо кольнула в грудь за то, что легкомысленно принимала все подарки и тем питала надежды Максима до тех пор, пока они не окрепли до состояния уверенности.

«Надо было не принимать его ухаживания, как нечто само собой разумеющееся…» — с тоской подумала, наконец, Полина Федоровна. Каким-то уголком ума она ясно понимала что, не увидь она сегодня эту проклятую картину, судьба Слепцова и сейчас не стала бы ее волновать. Но картина, видимо, отпечаталась очень глубоко. Гораздо глубже, чем просто впечатление от поразительного сходства, усиленное живостью и чистотой видения художника. Судя по тому, как Полина Федоровна сейчас волновалась о Слепцове, картина что-то сделала и с ее восприятием мира. Словно настроение работы передалось и ему, вдохнуло в него что-то живое и очень сильное. Это «что-то» было похоже на внезапный приход весны в места, где уже давным-давно поселилась вечная мерзлота с ее безупречной и холодной красотой, сковавшей все живое. И вот пришла весна, солнце брызнуло во все стороны, и мерзлота стала таять, обнажая первые робкие ростки скромных подснежников.

Вот что такое творилось в душе Полины Федоровны с момента, когда она увидела свой портрет. Привыкнуть к внезапно начавшейся в ней перемене она еще не могла, и вздрагивала от любого нового для нее впечатления. Поэтому нечаянные мысли о Слепцове так поглотили её, что она действительно сильно задумалась, сидя на скамейке под ивой. И проглядела момент, когда на этой скамейке появился еще один человек.

Глава 2. Больница: 2 комментария

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.