Урод – Часть 1. Глава 3.

Ровно шесть дней прошло с той памятной ночи, и все эти дни Лорэн не видел Доминику. Он намеренно избегал встречаться с ней. Воспоминания об их близости были еще слишком свежи.

Он помнил слияние их тел, прикосновение их душ, ее прекрасные руки, ее тепло. Он помнил ночь и… утро.

Ночь… Бесконечные ласки. Переплетения тел. Он – сплав лунной нежности и солнечной страсти. Она – смысл его существования, алтарь, к подножию которого он положил себя. Нарастающий голод. Огонь по жилам. Самоотречение. Забвение на грани бытия.

Их соитие. Проникновение. Невыносимое желание раствориться в ее теле без остатка. На бесконечно долгие минуты они становятся единым целым, и он чувствует, что соприкасаясь с ее душой, отдает ей последние капли своей любви и… Наконец-то, он пуст, высказан, излит и отдан.

До конца…

Он счастлив. Утомленная, она засыпает, обвив его шею руками и склонив голову ему на плечо. Он терпеливо ждет момента, когда ее ресницы перестанут дрожать, а дыхание выровняется и утихнет.

И вот… она уснула. Он долго смотрит на ее умиротворенное лицо, собираясь с духом, решаясь. Его успокоившееся было сердце невольно вздрагивает, взволнованное, начинает биться часто-часто. Губы приоткрываются, но…

Нет. Он чувствует, что не может. Не в силах произнести в слух признание даже перед спящей.

− Я люблю тебя.

Желание сказать ей это так велико, но страх разбудить ее сильнее. Печаль ненадолго посещает его, но он гонит ее прочь, чтобы не омрачать ей минуты счастья.

Потом он покидает ее комнату. Осторожно и тихо. Потом…

Потом в своей постели, на грани, между сном и явью, он чувствует глубокое удовлетворение, спокойствие и… тихое счастье. Его любовь высказана. Он засыпает…

Но ранним утром, внезапно пробуждается от дикой боли в спине. Его бедный позвоночник, кривой, он целую ночь был выпрямлен вопреки своему обычному положению! Расплата… Пальцы его правой руки судорожно сжимаются в кулак, сминая простынь.

Рассудок просыпается, оскорбленный и яростный. Он зол на сердце за эту жестокую боль. Он корит его за глупость, слепоту и безумие. Сердце пытается возражать, робко бормочет о своей любви и том счастье, ради которого тело было выпрямлено и принесено в жертву. Но в ответ…

Разум в бешенстве отвечает запретным доводом! И… Лорэн вздрагивает, пораженный и растерянный невольным видением.

Ему вдруг отчетливо представляется, как… Однажды его воля изменяет ему, спина слабеет, гнется и, горячие пальцы Доминики, лаская, скользят по… кривому хребту, вторя его уродливому изгибу. Вот они замирают… и начинают ощупывать его сначала осторожно, потом торопливо. Она начинает понимать. Зажигает свечу…

Свет ярким всполохом бьет его по глазам! Он невольно зажмуривается, сжимаясь. Сжимается и его несчастное сердце. Словно вор, пойманный на месте преступления, оно начинает метаться в груди в поисках темного уголка, чтобы спрятаться, не находит его и, смирившись, сворачивается клубочком, жалкое и дрожащее, в ожидании неминуемого удара.

И вот он… «Боже!» – едва сдерживаясь шепчет Доминика, рассматривая его перекошенное тело и его… кривое лицо. Он же сидит перед ней, не смея пошевелиться и открыть глаза. Потом он слышит шорох простынь, торопливые шаги и скрип двери.

Она сбежала. Смущенная и испуганная….

Эта воображаемая сцена, которая вдруг ворвалась в его сознание сквозь безумную боль, тем утром, была худшим и неожиданным финалом первой попытки Лорэна выразить Доминики свои чувства.

Она потрясла его, дав ему понять, что она – вовсе не такая уж не сбыточная фантазия. Напротив, едва не случившаяся неизбежность. Реальность недалекого будущего. То, что обязательно произойдет, если он захочет повторения первой ночи или хотя бы позволит себе признаться Доминики в любви.

Неизбежность разоблачения…

Именно ее Лорэн так ясно ощутил очнувшись тем утром после внезапно пришедшей на ум фантазии. Фантазии совсем не новой. Являвшейся ему во снах с тех самых пор, как он осознал, что влюблен, словно предостережение. Она охлаждала его пыл, развенчивая его безумные мечты и окунала в ледяную реальность бытия всякий раз, когда он невольно забывался.

И вот теперь… она не успела. Не спасла. Оставила его, Лорэна, один на один со своей душой, ночью и Доминикой. Он оказался свободен и вот результат…

Он чувствовал себя так словно бы переступил какую-то запретную черту, за которой каждый следующий шаг принесет боль, разочарование и лишь приблизит его к неминуемой гибели.

Реальность оказалась сильней и желанней его самых смелых мечтаний. До ночи Лорэн мог лишь смутно ощущать в себе немые и непонятные порывы. С бесплотным желанием легче справиться, чем с живым воспоминанием о его воплощении. Тем более, когда чувствуешь, что произошедшее не было нелепой ошибкой. А Лорэн в глубине души чувствовал, что той ночью ни разу не обманул себя, не пытался сдержать, не ошибся. Он раскрыл свое сердце и впервые ощутил себя человеком, любящим, живущим и чувствующим.

Он целовал ту, которую хотел целовать. Он дарил ей всю свою нежность, и всю ее он и хотел подарить ей. Именно ей.

Ночь любви… Для Лорэна она стала еще и ночью жизни. Теперь он мог сказать, что жил целую ночь, он познал наконец разницу между печальным существованием и жизнью. Той ночью его душа вдруг превратилась из вечной рабыни уродливого тела в его госпожу, показав свое несравненное превосходство.

Несколько часов жизни полной истинного и глубокого смысла. Яркая вспышка в серой череде бесконечных дней.

Лорэн с ужасом понял, что взлетел слишком высоко, а ведь ему еще предстоит упасть… И как при такой высоте не разбиться?

Он избегал Доминику, и она его к счастью не беспокоила своим вниманием. К счастью, потому что приди она к Лорэну в любой из этих шести дней, он бы не знал что с этим делать, как реагировать, что говорить.

Но то ли случайно, то ли намерено, она дала ему время подумать. Порядок вещей изменился, Лорэн чувствовал это и ему просто необходимо было понять его.

Доминика вновь прислала ему записку, в которой просила о встречи. И не просто о встречи, а о второй ночи любви.

Прочитав ее послание, Лорэн еще долго стоял на месте, сжимая листок в руках и бессильно глядя на белые шапки деревьев за окном.

Он вдруг ясно почувствовал в себе перемену, тот незримый отпечаток, который все же наложила память о первой ночи. Он проявился в сознании, стоило Лорэну только прислушаться к своему сердцу после прочтения второй записки от Доминики, и… Сердце испуганно молчало. Сдерживало само себя, переживая вспыхивающие в его памяти обрывки первой ночи и ту фантазию, которую подбросил ему рассудок утром.

Лорэн удивился сам себе, внимательно и тревожно вслушиваясь в собственное сердце. Когда-то непокорное и неистовое, теперь оно вдруг затихло. Записка пугала его. Оно дрожало, оглядывалось на разум, словно ждало его указаний… И Лорэн тяжело вздохнул. Впервые он не знал, чем утешить или усмирить его, ведь оно не тосковало и не молило, оно просто боялось.

Глупое, глупое и неопытное сердце… Всю свою жизнь Лорэн ощущал его, словно некое чуждое ему странное существо, которое поселилось в его груди, облюбовало там самый темный уголок и стало жить в нем. Безмозглое и одинокое, до того как полюбить, оно больше спало, лишь изредка слабо ворочаясь во сне, одурманенное туманными и бледными грезами. Потом яркий свет любви озарил его темный уголок, разбудил его, и сердце ожило. Перестало быть покорным воле рассудка, заметалось, сбросив с себя извечное оцепенение… С тех пор унять его едва хватало сил. Порой Лорэну даже казалось, что он носит в груди самого злейшего и опасного из своих врагов, ибо порывы сердца заставляли его хотеть и думать о вещах, столкновение с которыми в реальности сулило ему горькие переживания. И Лорэн сопротивлялся этому столкновению пока мог, пока Доминика волей судьбы не оказалась в его замке, пока ей не пришло в голову соблазнить его.

– А теперь? Теперь она просит меня быть с ней этой ночью, – Лорэн так глубоко задумался, что забылся и проговорил свои мысли вслух. Взгляд его блуждал по зимнему пейзажу за окном, а пальцы руки взволнованно мяли конверт.

Как бы ему хотелось с радостью согласиться и прийти к ней и снова любить её до сизых предрассветных сумерек, а затем смотреть, как она засыпает. Он был готов вновь терпеть боль тела ради этих часов жизни. Как бы он хотел, но… Но разве тогда Доминика не может увлечься им, не зная о нем ничего, пребывая в неведении, которое он навязал ей? Слушая лишь его красивый голос, ощущая лишь его нежные прикосновения и жаркие поцелуи, но не видя его уродливого лица и тела… Может, и эта иллюзорная симпатия сможет принести боль уже не только ему, но и ей. И вот этого он не допустит.

И, подавив тяжелый вздох, Лорэн решил поговорить с Доминикой, открыться ей, чтобы прекратить эту игру в её начале, которую легкомысленно начала девушка не имеющая понятия о том, с кем она решила поиграть. И прекратить самому, заблаговременно вырвав эту привилегию из рук случая. Так он будет немного готов и сможет вынести боль признания так, чтобы не смутить Доминику еще больше видом своего горя.

Он взял перо и чернила и на обратной стороне письма написал ответ:

«Леди Доминика, я должен объясниться c Вами. Буду благодарен, если Вы придете сегодня вечером после ужина в Главную Залу. Лорэн»

Перечитав написанное, Лорэн направился разыскивать Джекоса, хотя днем предпочитал не ходить по замку: кутаться в плащ так, чтобы скрывать и лицо, было не очень сподручно, а пугать своим видом лишний раз прислугу он не хотел, да и леди Доминика могла встретиться на пути. Но Лорэн чувствовал, что если не передаст свою записку через Джекоса сейчас, то  потом может и не решиться пойти на такое. Поэтому он поплотней закутался в свой неизменный темно-серый шерстяной плащ и вышел из комнаты.

Управляющий оказался в мастерской, у того самого экипажа, который нуждался в ремонте. Он стоял днищем в соломе в самом дальнем углу, единственная уцелевшая ось была снята, два колеса аккуратно сложены один на другое. Джекос был не один. Он беседовал с парнем, правая рука которого была забинтована и висела на перекинутой через шею тряпице. Это, видимо, был тот самый кучер, который повредил руку при падении с экипажа. Лорэн убедился, что Джекос увидел его силуэт в дверном проеме, и вышел, прижался к стене постройки, в том месте, где крыша отбрасывала на неё густую тень.

Спустя недолгое время, Джекос вышел из мастерской и подошел к своему хозяину:

− Милорд, − он слегка поклонился.

Лорэн кивнул в ответ, отнимая руку от лица, которой придерживал край капюшона. Он давно понял, что управляющий, широкоплечий бородач с простым открытым лицом и умными карими глазами, оказался одним из немногих прислуживающих в замке людей, кто даже не вздрогнул, увидев его уродливое лицо первый раз, и в последствии не подавал ни малейших признаков, что вид его хозяина внушает ему отвращение или страх, или еще хуже – сострадание. Да, сострадание было, пожалуй, хуже всего. И тут Джекос был единственным, кто никогда не сострадал хозяину даже взглядом. Поэтому Лорэн мог позволить себе чуть больше общаться с ним, отдыхая во время их коротких бесед и от чувства одиночества и от осознания своего уродства.

− Это был тот самый кучер? Что у него с рукой?

− Да, тот самый, милорд, − Джекос чуть пожал плечами, − Ничего серьезного – вывих, перелома нет. Скоро пройдет. Вот с каретой мороки много будет…

− Пару колес лишних, что ли не нашли?

− Нашли, − управляющий скептически дернул уголком рта, − Да не подходят они. На заказ делать надо. Сейчас вот, вроде, погода наладилась. Уже послал людей на дорогу – расчищать. Как справиться, поеду к мастеру…

Лорэн помрачнел. Пребывание леди Доминики в его замке продолжало затягиваться. А он рассчитывал на то, что после своего признания, найдет способ отправить её, куда она пожелает. Ведь после того, как он откроет ей правду, это будет её единственное желание – немедленно уехать.

− Досадно… А в каком состоянии моя карета?

Джекос посмотрел на него с явным удивлением:

− А бог его знает, милорд. Кольца, небось, проржавели все. Вы же не выезжали в ней черт знает сколько лет, и мне запретили держать её в надлежащем состоянии. Теперь даже и не знаю…

− Да, я помню, что запретил… Все-таки, посмотри, что с ней. Верхом до ближайшего соседа далековато. Я еще доберусь, а вот наша гостья нет.

− Миледи здесь скучно, − понимающе хмыкнул Джекос, − Зимой-то, да… − но он осекся, увидев, как поменялось выражение глаз хозяина при упоминании об их гостье, и поспешно сменил тему, − Я всё сделаю, как вы велите, милорд. Сейчас же пойду и посмотрю что там с вашей каретой…

И Джекос, немного смущенный тем, что сболтнул лишнего, уже повернулся, чтобы идти выполнять распоряжение, но Лорэн, словно спохватившись, поймал его за рукав куртки:

− Постой… Вот, передай сперва нашей гостье это письмо. Теперь всё.

Джекос очень давно служил хозяину и успел изучить его характер, даже угадывать его настроение, и очень ему не понравился его голос. Он не удержался и бросил на Лорэна короткий встревоженный взгляд: так и есть, что-то неладное с ним твориться, что-то уж совсем плохое.

− Милорд…

Лорэн вопросительно взглянул на него. Под его взглядом Джекос опустил голову, понял, что опять не посмеет, как и всегда, спросить его ни о чем, повертел письмо в руке и, сунув его в карман, покачал головой:

− Да нет… Это я так… Я передам письмо миледи, не беспокойтесь. Сейчас же.

− Спасибо, Джекос, − и в глазах Лорэна на мгновение мелькнуло понимание и благодарность за то, что управляющий все-таки ни о чем его не спросил.

Джекос еще раз кивнул и поспешно ушел в замок, донельзя смущенный этим странным разговором. Он не мог не переживать за душевный покой хозяина, ведь пусть никто из них двоих никогда не произносил это вслух, но на деле они давно были друзьями. Просто дружба их была странной, молчаливой. Да и разве может она быть иной между лордом и его слугой? То, что она вообще возникла, можно было смело считать чудом. Джекос видел, что хозяину в удовольствие иногда болтать с ним подолгу о том, о сём, да и за разную работу он брался с охотой, и они часто что-то делали вместе. И ему это нравилось. Ему нравился хозяин, и он действительно не разделял ни капли того отвращения и жалости, которое испытывало по отношению к Лорэну прочая прислуга. Для Джекоса Лорэн был просто очень хорошим человеком. И то, что с приездом миледи его хозяин стал реже появляться на людях, побледнел и как-то вообще осунулся, не могло не волновать его. Вот только что он мог поделать?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.