Урод. Часть 3 — Глава 2

центр префектуры Глин Ибрис
площадь святого Антониа

После своего возвращения из поездки она побывала в Глин Ибрис всего один раз. Исключительно из любопытства, чтобы сравнить оставшиеся в памяти обрывки детских воспоминаний об этом городе с тем впечатлением, которое случиться у нее теперь. Что ж, впечатление случилось, и было оно до такой степени обескураживающе-удручающим, что второй поездки уже не планировалось.

Доминика поняла, что в детстве ей просто не с чем было сравнить, оттого в памяти от центра префектуры, цитадели местной торговли, ремесленничества и досуга осталось на редкость приятное воспоминание. К тому же, ребенок всегда видит мир под иным углом… Он смотрит избирательно… Он любуется цветами в глиняных горшках, стоящих на подоконнике второго этажа таверны, но не обращает внимания на то, как у ее входа полуодетая женщина продает себя двум подвыпившим мужланами… Он поглощен кукольным представлением и не видит, как в каких-то пятидесяти шагах, тут же, рабочие сноровисто сколачивают новый эшафот для казни… Он прикован взглядом к связке разноцветных шелковых лент и сверкающих крашенными стекляшками гребней на лотках торговцев на базаре, и не видит голодного оборванца, пытающегося стащить с прилавка напротив у продавца выпечки калач…

Именно таким был город много лет назад в глазах маленькой Доминики, идущей по праздничной площади между мамой и отцом, надёжно защищенной их заботой и своим избирательным и невинным мировосприятием.  И таким он остался в ее памяти. Что-то огромное и разноцветное, смеющееся, шумное, вкусно пахнущее сахарным печеньем и теплом нагретых солнцем круглых камешков под ногами.

Увы, детство осталось в прошлом, как и невинный, замечающий только хорошее взгляд на мир. Кроме того после путешествия по разным странам Доминика была полна воспоминаниями о городах намного более ярких и, уж во всяком случае, более солнечных. Городах, где дома из белого камня, где под ногами разноцветная мозаика замысловатого узора слегка присыпана янтарным морским песком, где люди носят яркие одежды, где на базарах царит такое многоцветье и великолепие… Где воздух пропитан волнующим сочетанием запаха моря, сандала и дыни…

Таким образом, первая в ее взрослой жизни прогулка по Глин Ибрис стала полнейшим разочарованием. У Доминики возникло чувство, что она увидела его изнанку. А, может быть, это и было лицо? Больное серое лицо уставшей и вечно недовольной старухи-торговки, норовящей обобрать каждого ступившего на ее территорию. Оплести лживыми общениями, посулить что-то стоящее, но на деле всучить дешевую безделушку, да еще и обругать последними словами в случае возмущений.

Правда открылась: Глин Ибрис оказался обычным провинциальным центром. Типичным для этой, плетущейся в арьергарде развития, обделенной искусством, наукой, духовностью и хорошей погодой, страны религиозных фанатиков, бесправной «черни» и обладающих не ограниченной властью, развращенных ей, милордов-тиранов. Для этого царства невежества, суеверия, страха, неравенства, топких болот и долгих зим, затяжных моросящих дождей и почти всегда закрытого серыми облаками неба. Глядя на него, Доминика невольно думала, что это «богом забытое место» забыто им в буквальном смысле. Забыто и потому так редко радует глаз лазурью и солнцем. Бог не смотрит на это место…

А каково целое, такова и его часть. Какова страна, таков и этот город. Глин Ибрис. И не замечать его уродства можно, наверное, только будучи невинным ребенком очень богатой и знатной семьи.

Они подъезжали к центральной площади — площади Святого Антониа. И из святого в ней не было ничего, кроме названия… Темные, приземистые, лепящиеся друг к другу вокруг ее огромного рабитого непогодой и колесами тела дома были похожи на свору облезлых дворняжек, толкущихся вокруг миски с мутной похлёбкой. Выщербленные временем стены. Резкие окрики, пьяные голоса. Хмурые озабоченные куда-то спешащие горожане. Давящее на все это «великолепие» набухшее свинцовыми тучами душное небо… А в центре… все те же грязные рабочие, возводящие на этой «святой» площади эшафот.

– И это накануне Дня Всех Святых, – неодобрительно покачала головой Морвин, когда их карета проехала мимо.

Доминика промолчала. Строящийся эшафот возбудил в ее воспаленном сознании мысли совсем другого направления. Она подумала о том, для кого могут строить эти «подмостки»… И от догадок голова разболелась еще сильней. За День Всех Святых она совершенно не переживала…

Карета остановилась напротив входа в здание Суда. Это было, наверное, самое если не величественное, то мрачное и монументальное сооружение в городе. Каменная громада с колоннадой у входа и призванными внушить уважение к власти, высеченными по обе стороны от входа львиными головами. Она была похожа на гигантское надгробие какому-нибудь почившему под площадью мифическому исполину. Судом в значении «расправа» от этого здания веяло ощутимо, но не правосудием.

– Доминика, не ходи к епископу, – вдруг неуверенно пробормотала Морвин, разглядывая здание с почти суеверным ужасом. – Что-то мне не по себе…

История, которую рассказал ее сестре отец, и которую она пересказала ей, пока они ехали, произвела на нее до такой степени сильное впечатление, что весь остаток пути она просидела в глубокой задумчивости, безотчетно сжимая в кулаке золотой нательный крестик.

Доминики посмотрела на нее с сочувствием. Она уже пожалела, что втянула ее в эту поездку. Теперь было видно, что ее пугливая сестра едва находит в себе силы держаться.

– Морвин, не бойся. В конце концов, я «пострадавшая», а не преступница. Я лишь узнаю у него о наказании и сроке. И сразу вернусь. Со мной будет Джекос. Он на вид очень крепкий и сильный мужчина. Он не даст меня в обиду. Хотя меня и так никто не тронет, я же дочь лорда Андраса.

И с этими словами Доминика решительно открыла дверь и выскользнула в зимний холод, на ходу закутываясь в меховой плащ. Морвин видела, как к ней подошел управляющий лорда Лорэна, который ехал за ними верхом.

«Да, он действительно на вид сильный и, кажется, очень искенне переживает», – отметила про себя она и невольно вздрогнула от укола совести. Если слуга так печется о своем господине, что же за человека она так ужасно оболгала, спасая сестру от гнева их сумасшедшего отца?

Между тем Доминика и Джекос поднялись по высокой каменной лестницы и вошли в здание…

***

Она провела в карете пять долгих часов томительного ожидания. Два раза к ней приходил Джекос, принося вести от Доминики. Первый раз он сообщил Морвин, что епископ еще не приехал и ее сестра ждет. Второй раз он принес ей с ближайшего рынка теплую выпечку, чтобы она могла перекусить, и дрожащим голосом сказала, что епископ прибыл, коротко переговорил о чем-то с Доминикой и попросил подождать его, потому что собирался на первое заседание Суда по делу обвинения его хозяина.

– Миледи повелела мне быть при вас, пока она ждет Его Преосвященство. Для пущей безопасности.

Морвин невольно прониклась к нему сочувствием, до такой степени потерянным и несчастным выглядел этот рябой широколицый человек.

– Вы идите лучше к ней. Так вы быстрее узнайте новости о вашем господине, – мягко сказала она ему и протянула одну из ароматно пахнущих булочек. – Возьмите.

– Но миледи Доминика наказала…

– Идите. На карете герб Андрасов. Это очень надежная защита, уверяю вас. В этих землях нет семьи более влиятельной, уважаемой и известной. Идите же.

Джекос взял из ее рук булочку, заливаясь краской волнения.

– Благодарю вас, миледи… – поспешно пробормотал он и уже бегом устремился обратно, в Суд.

Морвин закрыла дверь, задернула на окнах кареты шелковые шторы, положила оставшиеся булочки рядом, закуталась в меховую накидку и закрыла глаза. Сложила дрожащие руки в молельном жесте. Она ни когда не видела лорда Лорэна, но попыталась вызвать в себе хотя бы его воображаемый образ. И сосредоточилась на молитве.

Какие бы клятвы не требовала с нее Доминика, и речи быть не могло о том, чтобы пустыми словами снять с души тяжкий грех – наговор на человека, повлекший такие ужасные для него последствия. И поэтому, как ни разрывалась сейчас душа Морвин между сестрой и неизвестным ей уродом, первую и самую отчаянную и искреннюю молитву она все-таки посвятила тому, перед кем чувствовала вину.

***

Доминика вернулась в карету, когда Морвин уже не молилась, а свернувшись калачиком в углу, зябко куталась в меха и имела вид совершенно истощенной переживаниями женщины. Она даже не нашла в себе сил оживиться, когда ее сестра (в одном платье) села рядом, с силой захлопнув за собой дверь. Только чуть слышно спросила:

– Ты забыла там свой плащ?

Снаружи кучер сдержанно гикнул, раздалось пощелкивание кнута. Карета слегка качнулась и унылый серый пейзаж за окном поплыл. Они, наконец-то, покидали это странное место – площадь святого Антониа.

Доминика выглядела не лучше Морвин, скорее хуже. В ее широко распахнутых, не моргающих карих глазах застыло совершенно несвойственное им выражение сраженного отчаяньем и покорившегося судьбе человека. Она явно не была настроена разговаривать, по крайней мере, сейчас. И на вопрос сестры ответила скупым на эмоции голосом:

– Да, забыла.

Морвин ей почему-то не поверила. Доминика выглядела все-таки до такой степени раздавленной чем-то произошедшим там, в здании Суда, что это заставило ее встряхнуться. Она пристальней посмотрела на сестру. Но та отвернулась и отрицательно покачала головой:

– Потом, Морвин, – ее голос вдруг надломился и остаток слов она едва слышно прошептала, словно на них ей не хватило воздуха, – Все расскажу, когда приедем… А сейчас не трогай меня, ладно. Мне нужно подумать…

Морвин ничего не ответила. Взяла с соседнего сиденья палантин и укрыла им ее плечи, отметив про себя, что кожа на лице и оголенных до локтей руках у ее сестры прозрачно-синеватая – явный признак чрезмерного охлаждения.

«Боже мой, только бы не заболела!» – с тревогой подумала она, когда Доминика, поблагодарив ее кивком головы, завернулась в теплый мех и застыла, отвернувшись к окну. – «Впрочем, кажется, этот холод идет у нее изнутри… И накидка тут вряд ли поможет… Господи, что же ей сказал епископ?»

Но узнать это сейчас было не возможно. Поэтому Морвин, насмотревшись на покачивающиеся в такт движению экипажа белокурые завитки в растрепавшейся прически Доминики, спустя какое-то время тоже отвернулась и закрыла глаза. А вскоре  как-то незаметно и задремала, все-таки очень вымотанная всей этой поездкой.

***

Доминика, услышав, что взволнованное дыхание сестры за спиной стало ровным едва различимым сопением спящего человека, бросила в ее сторону короткий взгляд. Убедилась, что та действительно спит, и только после этого дала волю чувствам, накопившимся за эти ужасные часы пребывания в Суде. Она подобрала ноги, свернулась и, уткнувшись в колени лицом, стала беззвучно и судорожно вздыхать, в надежде вытолкнуть из груди застрявший там ком боли. Или растопить его хотя бы слезами.

Да, она собиралась подумать, как и сказала Морвин. Она действительно собиралась. Ей было нужно принять решение… Сделать выбор, но… Едва ее сестра заснула, и она наконец-то осталась с этим выбором один на один, так вдруг ясно поняла, что… Думать не о чем. Выбора у нее после всего увиденного и услышанного просто нет. Что решение может быть только одно. В противном случае она вряд ли когда-нибудь в будущем сможет уговорить свою память забыть этот кошмар. Она не безгрешная и, да, себялюбивая, но ведь все это – не признаки бездушия…

Поэтому время на раздумья ей больше не нужно. Лишь на жалость к себе, к своим планам покинуть эту грязную и глупую страну в самое ближайшее время, на эти скупые слезы бессилия и злость на роковое стечение обстоятельств. На бесчисленные «почему» без ответа. И на оплакивание… рухнувших в одночасье надежд все-таки выйти сухой из воды, как-то выпутаться и из этой переделки.

«Многие мои бывшие любовники, которым я отказала, считают меня бессердечной, – мысль эта язвила ее едкой иронией. – «Ах, если бы! Хотела бы я сегодня не иметь этого сердца! Хотела бы я не иметь его вовсе никогда…»

И расстроившись этим еще больше, Доминика зажмурилась и вцепилась зубами в толстый мех палантина, глуша в них наконец-то прорвавшиеся сквозь узел в груди судорожные рыдания. Возникшее перед мысленным взором первое же воспоминание лишь усилило их…

***

Внутри здание Суда производило такое же подавляющее впечатление на посетителей, как и снаружи. Тот же серый камень, настенные барельефы с изображением тех же львиных голов. Черный мраморный пол. Стрельчатые высокие своды, узкие коридоры и мертвая тишина, лишь изредка нарушаемая эхом шагов и разговоров, доносящихся откуда-то из-за колон.

Все это вместе напоминало нутро какого-то древнего животного. Заполненное безразличием и бездушием царство пустоты и холода. Высохшую и окаменевшую от времени кожу, натянутую на безупречный и крепкий скелет – каркас здания. Пустую оболочку монстра, которому нет никакого дела ни до одной попавшей в нее человеческой души. По крайней мере, такое сравнение пришло на ум Доминики, пока она ожидала епископа в зале для посетителей. Она была там одна, если не считать Джекоса.

Доминика раньше не видела епископа Кинрига, только слышала когда-то от отца, что он «скользкий человек». Воображение поэтому рисовало ей образы епископа один отвратительней другого. Но реальность оказалось не такой очевидной. Пока она грезила, к ней неслышным шагом подошел высокий и статный, сухощавый старик в черной сутане и такой же накидки, схваченной под выпирающим кадыком серебряной брошью с символами Церкви. Он снял с головы капюшон, обнажив круглую шапочку и идеально уложенные под ней коротко остриженные седые волосы, и посмотрел на девушку с прохладно-умеренным удивлением человека, привыкшего без труда контролировать проявление чувств:

– Миледи Андрас?

Голос его был логичным завершением всего его облика – негромкий, в меру глубокий и в меру выразительный.

Доминика подняла глаза и кивнула, изучающе глядя на него. И поняла, что «в меру» было уместным дополнением к описанию всего, из чего состоял этот  человек. Если и мог быть у этого здания достойный его вымораживающего душу пространства обитатель, то он сейчас стоял перед ней. Нет, епископ Кинриг был не «скользкий»… Не просто скользкий. Он был одно сплошное «в меру». Он производил впечатление знавшего эту меру. Каждому своему движению, каждой реакции. Ни одно колебание его высокой фигуры не было случайным. Он, казалось, контролировал в себе всё, отмеряя для каждого конкретного собеседника только ту степень откровенности, которая была выгодна. Это был не просто скользкий тип, а скользкий тип с холодным недремлющим разумом. Дух этого здания во плоти… И это значило для Доминики, что она должна быть с ним крайне осторожна, немногословна и практически искренне смиренна.

Впрочем, последнее сделать было как раз не сложно. Епископ Кинриг возможно и был подлецом, но люди острого ума всегда вызывали у нее уважение независимо от своих моральных качеств. А спокойный светло-голубой взгляд из-под слегка приспущенных тонких век был этим качеством полон.

Да, такой человек может позволить себе смотреть в глаза любому собеседнику сколько угодно долго. Он может позволить себе эту ленивую скуку сытого льва смотрящего на пришедшего к нему на поклон ягненка.

«Однако, какое самообладание…» – восхитилась про себя Доминика, – «И это при том, что он не может не быть поражен моим приходом!»

Только собственная логика говорила ей о том, что спокойствие епископа сейчас такое же фальшивое, как и ее почтительный поклон и поцелуй протянутой ей узкой костлявой кисти с огромный сапфировым перстнем на указательном пальце – символом духовной власти в этой стране. И та же логика подсказывала ей быть максимально острожной с ним, ведь предстоящая беседа с таким человеком сродни скитаниям в темном лабиринте без карты, без малейшего источника света…

– Это ваш слуга? –  вопрос вернул ее в действительность.

«Почему он спрашивает?» – Доминика, не поднимая головы, испуганно взглянула на управляющего сэра Лорэна. Тот смотрел на епископа Кинрига с откровенной злобой.

«Нельзя ж так…» – только и смогла подумать она и, повернувшись к Его Преосвященству, кивнула, склоняясь в поклоне еще ниже, входя в образ полнейшего смирения.

– Итак, что привело вас ко мне?

Видимо, он все-таки нашел способ как-то объяснить себе ее прибытие, с его худощавого лица сошли малейшие намеки на чувства. Оно стало абсолютно непроницаемым, став маской идеального служителя Церкви. У Доминики даже дух на мгновение перехватило, до того изящно он изобразил на нем тонкое выражение участия и возвышенной отрешенности человека, отказавшегося от земных радостей бытия во имя пестования своего духа.

– Только два вопроса, Ваше Преосвященство… – Доминика «робко» подняла глаза, стараясь придать их выражению предельную степень невинности.

Епископ по-прежнему смотрел на нее снизу вверх. Вся ее деланная невинность и не такая уж и фальшивая уже робость и трепет были легко препарированы лезвие проницательности привыкшего к такой работе ума. Доминика вся сжалась под этим взглядом, не зная, что делать дальше. Должна ли она еще помолчать или спросить про Лорэна здесь и сейчас, в зале для ожиданий аудиенции. Ведь епископ не пригласил ее в свой кабинет.

Повисла пауза, но ее нарушил сам Кинриг. Он погасил наконец-то свой взгляд и «понимающе» кивнул:

– Я догадываюсь, что вас волнует, миледи. Однако судьба преступника пока не решена. Вы прибыли рановато. Но если вас не затруднит подождать еще пару часов, я смогу ответить на все ваши вопросы. Я сейчас как раз направляюсь на первое разбирательства вашего дела.

– Пару часов?

– Два, три… Не думаю, что больше. Если вас устроит. Мой кабинет к вашим услугам, в таком случае. Там тепло и намного удобней, чем здесь.

Он был вопрошённая галантность. Доминике даже на мгновение показалось, что епископ расположен к их беседе чуть больше, чем стремиться показать. Какая-то нотка личного интереса почудилась ей в его голосе.

– Благодарю вас, Ваше Преосвященство. Я последую вашему совету.

– Тогда, до скорой встречи, миледи. Брат Олтер проводит вас.

Из-за спины епископа выскользнула тенью невысокая фигура монаха.

– Следуйте за мной, миледи, – ее слуха коснулся бесцветный голос.

Доминика бросила взгляд на молчавшего Джекоса, надеясь, что он прочтет в нем приказание возвращаться в карету к Морвин. Говорить вслух об этом в присутствии епископа она не собиралась. Джекос, слава богу, кажется, понял. Он едва заметно кивнул.

После чего участники этого опасного спектакля разошлись кто куда. Первым покинул залу для посетителей Кинриг. Одарив Доминику на прощанье все тем же обманчиво спокойным взглядом, он надел на голову капюшон и вышел, неслышно ступая по мрамору пола, сливаясь с ним летящим подолом такой же черной накидки и сутаны. Уверенный и бесстрастный. Определенно, он единственный чувствовал себя в этом неприветливом месте, как дома.

Доминика проводила его глазами, потом увидела, как Джекос тоже вышел, и только тогда последовала за монахом.

В кабинете епископа действительно было тепло. Светло и сухо. Горел огромный камин. И хотя обстановка здесь тоже была аскетическая из-за черной лакированной мебели и лишенных украшений голых серых стен, Доминика все таки нашла себе уютное место – утопающее ножками в шкуре медведя у самого камина мягкое кресло.

«Что ж, по крайне мере одна человеческая слабость, у этой ходячей статуи правосудия, есть» – невольно усмехнулась она, с наслаждением опускаясь в кресло и протягивая к огню озябшие от переживаний и банального холода руки.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.