Урод. Часть 3 — Глава 4

Прозвище «слуга дьявола» преследовало его, сколько он себя помнил. В разное время Лорэн относился к этой тени, поглотившей его имя, характер и потребность в общении, по-разному. В детстве он просто не понимал его и потому пропускал мимо ушей. В юности, после случая в городе, когда его едва не забили горожане до смерти, оно долгое время вызывало в нем горечь и отчаяние. Именно тогда он столкнулся с тем, насколько «слуга дьявола» реальней для окружающих, чем Лорэн. Лорэна не было вовсе. Был юноша с «сатанинской печатью» на лице. Было зло во плоти… И для всех, кроме него, это была единственная правда. И она отрезала его от мира людей. Потом прошли годы, и став взрослым, Лорэн снова изменил свое отношение к этому клейму. Он смирился с тем, что оно у него все-таки есть. Он смирился с тем, что преодолеть его влияние на невежественно устроенный разум окружающих он не может. Он по-прежнему не находил в себе ни каких признаков родства с этим самым «дьяволом», которое ему приписывали. Он ясно видел, что ничего сатанинского в нем нет. Ни в помыслах, ни в характере. Что он обычный человек. Не очень общительный, не особо веселый, но обычный. Но попыток доказать это окружающим он больше не предпринимал. Эта потребность вышла из него вся еще тем днем, когда дед спас ему жизнь. Пока он кричал людям «я не сатанинское отродье», они его били… Он хотел доказать им, что они ошибаются, они хотели его избить… И у кого получилось?

Не у него.

И потому к тридцати годам Лорэн оставил это дело вовсе. Поначалу смирение давалось ему тяжело. От тяготился им, потому что не знал, чем заполнять пустоту в сердце. Там не было ни одного друга или хотя бы приятеля. Мальчику, юноше… просто некого было любить. Родители умерли, дед – тоже. Последний был единственным человеком, который хоть как-то общался с Лорэном. Быть может, потому что сам был не от мира сего. Рыжий, молчаливый исполин, посвятивший войне первую половину своей жизни. Он вернулся домой в возрасте сорока лет из последнего своего похода с рассеченным саблей лицом и плачущей, свисающей с его плеча, маленькой женщиной. Младшей дочерью восточного князя, крепость которого они осаждали несколько месяцев. Она была трофеем и не христианкой, но дед вдруг женился на ней. К изумлению местной знати. У него всегда были свои представления о том, что хорошо в этом мире, а что плохо и в советчиках он не нуждался. Была ли эта заморская княжна счастлива с ним, Лорэн не знал. Знал лишь то, что незадолго до его рождения она исчезла из замка. Сбежала или дед сам отослал ее обратно за океан. А может быть и вовсе убил. Версий было много, но спросить у главы рода, куда пропала его жена, храбрецов тогда так и нашлось. Одним словом, дед был для Лорэна человеком-загадкой. Единственное, что Лорэн мог всегда сказать о нем наверняка – он не любил войну. Этот бывший вольный наемник, сколотивший на своем участии в воинах состояние, всю вторую половину жизни покрывался пятнами гнева каждый раз, когда-то кто-то в его присутствии принимался говорить о битвах на поле боя, как о занятии, достойном настоящих мужчин. А когда сам Лорэн после случая в городе заявил деду, что решил отправиться на войну, потому что тогда в нем все кипело от непонимания и злости на свое бессилие, и это все требовало какого-то выхода, то вместо благословения получил оплеуху. И такую, что неделю ходил с опухшим лицом потрясенный и сбитый с толку, а дед с ним не разговаривал вообще. Но еще через неделю тот позвал его к себе и удивил еще больше:

– Нечего, – дед всегда говорил так, словно отдавал приказы. Каждое слово было как приказ. – Нечего тебе на войне делать. А если тогда не понравилось сопли кровавые на своей роже размазывать, если злость душит, так и скажи. Сегодня пребудет оружейник. Мастер. Он привезет клинки. Я заказал. Придешь, выберешь. Я тебя научу как следует поступать со всякой сволочью.

Тогда Лорэн понял про деда вторую вещь. Он единственный во всем свете действительно любил его. Потому что только любящий человек, мог поступить с ним именно так. Остудить пыл, понять истинную причину бунта,  в тот же день послать гонца к оружейнику с заказом. Да, в любви этого страшного огромного рыжего варвара не было ни капли нежности и ласки. Она была немногословной, деятельной и местами даже жестокой, но… Она была.

И Лорэн простил ему тот удар по лицу и многое другое. И прощал и после.

Дед стал учить его бою на мечах. Учить не так, как до этого делал отец. Не между прочим, иногда, нехотя. А с каким-то личным интересом. Он вцепился во внука мертвой хваткой и выматывал в тренировочном зале замка так, что доползая до кровати в первом часу ночи, Лорэн был уже не в состоянии вспоминать обиды, нанесенные ему людьми. У него не было никаких сил питать жаждой мести и травить жалостью к себе свое сердце. А после некоторых тренировок тело ныло от синяков и ссадин так, что он забывал о своем уродливом лице и думал только о том, как расположить себя в постели, чтобы выспаться.

Лишь спустя много лет Лорэн в полной мере осознал, каким спасением были для него те месяцы. Как мудр был дед, когда собрал его разбитую инцидентом в городе и прохладной реакцией на это отца душу таким своеобразным способом. Не погладив его участливо по головке, а предоставив подниматься самому. Лишь создав для этого правильные условия. Жесткие условия ежедневных тренировок, где жалость к себе и любое проявление слабости превращалось в пропущенный удар и расцветало на теле синяком. Дед лишил внука права на уныние и озлобленность. Он лишил его времени на них, он отобрал у него силы на них, и внимание. На долгие месяцы дед отобрал у Лорэна его всего. Это означало в его понимание сделать из мальчика мужчину. Именно благодаря ему Лорэна миновало юношеское пылкое искушение покончить со всеми своими страданиями разом – умереть на войне. Именно благодаря ему он не захлебнулся в черных волнах отчаяния и апатии.

Да, занятия с оружием по-прежнему не могло заполнить собой пустоту в груди, но пустота эта тогда уже и не была абсолютной. Там, втайне от самого Лорэна, робко и пугливо тлело сложное, но теплое чувство к деду. Как выражать его иначе, чем успехами в фехтовании и прочих «мужских занятиях», Лорэн не представлял. Поэтому дед был почти всегда доволен своим учеником.

Потом дед умер.

На похоронах было всего шесть человек. Священник, четверо слуг и Лорэн. Рыжий варвар нажил себе в префектуре много врагов, но не друзей. Даже собственные дети сторонились его, уважая и боясь одновременно. Поэтому провожал главу рода Мортов в Вечное Странствие один Лорэн.

Священник исполнил ритуал и ушел. Слуги опустили гроб в яму и забросали его землей. Такова была воля умирающего. Дед не хотел, чтобы урна с его прахов стояла рядом «со всеми этими сосунками». Так он отзывался о мужчинах в их роду. Да, характер был у него своеобразный. Не человек, а кремень. Иногда – факел. Он не знал, что такое компромисс. Либо по его воле, либо никак.

Лорэн помнил, как стоял у гроба на одном колене и опирался о его края руками, покрытыми в то время ссадинами и мозолями. Он сжимал пальцами толстую доску так, что сбитые в кровь на ежедневных кулачных боях с нанятым для него дедом наставником костяшки белели. Наверное, если бы рыжий варвар мог видеть его в тот момент со стороны, он бы гордился результатом своих усилий. Во всем кривом теле Лорэна не осталось к тому времени ни малейшего воспоминания о том впечатлительном, слабом здоровьем юноше, которого когда-то могли безнаказанно бить кочергой четверо простолюдин. Уродливый скелет хоть и не выпрямился, но раздался, окреп и обзавелся каркасом из сильных мышц и выносливых сухожилий. К двадцати годам Лорэн обрел пластику быстрого и ловкого воина и перенял у деда такую сталь во взгляде, что временами походил скорее на хищного двуногого зверя, чем на человеческое существо. Он привык мало говорить, не выражать на лице никаких эмоций и… драться бесстрашно и хладнокровно. То есть, стал таким, каким дед, вероятно, и был в его годы. С той лишь разницей, что он пришел к этому облику не сам, а был сделан таковым. Отдал себя на переплавку ради возможности получить от мира хоть какой-то урок любви к себе, среагировав на проявленный к нему интерес со стороны деда, как голодный реагирует на очерствелый ломоть хлеба. Хватает и пытается грызть… И дед отвечал ему взаимность: ковал его тело и характер, словно его внук был не человек, а кусок мягкого пока еще металла. Так он любил. И Лорэн позволял ему все это… Он бы не нашел иного общего языка с рыжим варваром… Такой вот странной была его первая в жизни взаимная любовь к другому человеку. Только принимая его правила жизни, становясь таким, каким тот хотел его видеть, Лорэн мог получить от деда скупые, но искренние, ответные чувства. И это было то, ради чего он так старался, потому что отцу Лорэн не был нужен никаким. Ни послушным, ни строптивым. Ни слабым, ни сильным. Только деду. А тот, получив в руки такой «благодарный и пластичный материал», сделал из Лорэны то, что сделал. Хотел ли он видеть своего внука копией себя или нет, Лорэн так и не узнал. Скорее всего, дед просто не умел заботиться и любить по-другому… И вот у его гроба в итоге стоял на коленях молодой человек – телом урод и боец, а душою аскет и еще кто-то… Кто-то добровольно преданный забвению, не понятый и пока что не проявившийся. Но именно эта часть его существа заставляла пальцы сжимать края гроба до боли в натруженных суставах.

Лорэн не проронил во время похорон ни единой слезы. Но мучился не возможностью разрыдаться так же, как женщина с узким тазом мучается невозможностью разрешиться от бремени. Дух деда словно стоял за его спиной все время, пока тело предавали земле, и держал внука за горло. Держал не жестко, но предупреждающе. Он словно бы хотел так упросить его «не раскисать, быть мужчиной». Сам дед не плакал на памяти внука никогда, убежденный, что слезы – удел женщин. Что ж, не плакал и Лорэн. Это была его дань уважения умершему. Он слишком научился за годы их общения угадывать его желания. Он всегда знал, чем потешить его душу. Чем угодить.

И от этого растущая боль потери единственного любившего его человека долгое время травила его. Но, пытаясь быть верным дедовским наставлениям во всем, чтобы хотя бы так сохранить связь с его духом, Лорэн искал ей иной выход.

И тогда на смену боям на мечах и тренировкам силы и ловкости, пришло время долгих прогулок по владениям рода Мортов. Лорэн по-прежнему запрещал себе горевать, и в поисках облегчения, чтобы отвлечься, стал надолго уходить в горы или леса. Иногда пешком, но чаще верхом на Айксе. Тогда в его жизни появился этот конь. Вороной масти жеребец с крепкими и сильными ногами, он почему-то был всегда рад составить Лорэну партию в его походах. Он не уставал, не выказывал недовольства, когда Лорэн хотел ехать медленно, он переходил на шаг, когда нужна была бешеная скачка – и с этим Ааякс превосходно справлялся. Он словно бы понимал своего всадника. Лорэн был поражен: конь реагировал на малейшее изменением его мыслей, на его чувства. Ни кнут, ни шпоры были тут не нужны.

Так у него появился первый друг. И снова пустота в сердце стала заполняться. На этот раз Лорэн мог не сдерживать в себе растущее чувство благодарности и любви к другому живому существу. Аякса можно было обнимать, часами вычесывать, баловать лакомством, гладить… Конь, в отличие от деда, был не против проявлений нежности. И он отвечал взаимностью своему хозяину. Часто терся мордой о его плечо, жевал рукав куртки, безотказно и безупречно выполнял свою роль перевозочного средства. И, главное, излечил Лорэна от чрезмерной дедовской сдержанности. Оторвав его от чуждого его душе сурового образа мыслей и скупого выражения чувств.

Как это сделал Аякс, Лорэн не знал. Но часы скитаний вместе с ним по лесным и горным тропам, прикосновения к его шелковой гриве, огромные добрые черные глаза… смягчили, наконец, его, не знавшую до этого меры в своей преданности идеалам рыжего варвара, душу. Сковавший ее со времен похорон деда лед сдержанности пошел трещинами… И во время возвращения из очередного похода, спешившийся для того, чтобы выяснить причину, почему конь начал припадать на заднюю ногу, в горном ущелье Лорэн все-таки разрыдался. Обнимая присмиревшего коня за черную мощную шею, зарываясь лицом в резко пахнущую потом гриву, он, наконец, оплакал свою потерю. И лишь после этого смог примириться с тем, что деда больше нет.

И с тех пор понемногу возвращался к самому себе. Он осознал тогда, что слепое следование чужим принципам, угнетает точно так же, как и полное отсутствие их. Дед помог ему обрести в характере стержень, закалить волю, научил находить опору в самом себе. И это, безусловно, то, что для него драгоценно. Но возможность проявлять и простые человеческие чувства для него так же важна.

Об этой своей потребности Лорэн узнал, подружившись с собственным конем. Животному не было дела до принципов. Оно отвечало лаской на ласку, и заботой на заботу. И Лорэн очень привязался к нему. По сути, Аякс стал для него следующим «единственным».

До того, как в замке появился Джекос. Управляющий стал для Лорэна вторым человеком, с которым у него получилось наладить приятное общение. В глубине души Лорэн надеялся, что со временем это общение можно будет назвать дружбой. Что Джекос избавит себя уже от глупой робости и привычки проводить между ними черту «ты – вельможа, я – слуга». Все к тому шло. И в сердце Лорэна рядом с цветущим пышным цветом ярко-алым пионом дружбы с Аяксом, их обоюдной страстью к походам, наклевывалось еще одно растение – отношения с Джекосом. С каким цветком, а быть может и деревом, сравнить их будущее воплощение Лорэн пока не знал. Но чувствовал, что что-то крепкое и раскидистое вырасти из их союза просто обязано. Что-то немного похожее на отношения с дедом – с глубокими корнями, но не пожирающее тебя душной тенью своей кроны.

Так, за высоким забором, которым стало для него клеймо «слуги дьявола» мало-помалу, на пустыре одиночества пробивался будущий сад. Лорэн очень дорожил этим образом. Он вынашивал в сердце каждое такое «растение». Стремился ухаживать за ним так, чтобы оно быстрее росло. Стремился находить с ним общий язык… И все эти отношения-растения отвечали ему тем же.

Пока каким-то ветром в этот своеобразный сад не занесло сорняк. Дикую, утыканную шипами и алыми источающими одурманивающий разум аромат бутонами, розу.

Доминику…

С другим растением Лорэн сравнить ее образ не мог. Да, это было банальное сравнение. Но кому нужна оригинальность, не отражающая сути? Поэтому – пусть будет дикая роза. Безумно красивая, притягательная самозванка, отвергающая все его попытки что-то с ней сделать. Которой плевать, что это его сад – его душа, его сердце… И вот там теперь царит, произрастает и ветвится непрошенное чувство… Само пускает корни все глубже и глубже. Само питается им. Само растет. И колет одинаково больно и при попытках вырвать его, и при попытках позаботиться.

И вроде как он уже не садовник в этом воображаемом саду. Не хозяин. И собственная душа его – теперь его же и тюрьма. А он пленник безответного чувства к женщине, появление которой в его жизни в какие-то немыслимые сроки сделало ее несчастной и невыносимой, а теперь еще и короткой…

***

Лорэн открыл глаза, и, спасая себя от вновь разыгравшегося воображения, уставился в крохотное оконце под потолком темницы, из которого на него смотрел кусочек бледно-голубого неба.

Бес, вселившийся в него еще на заснеженном поле, вместе с гневом на ранившего Аякса Андраса, покинул его. И ему больше было нечем прикрывать сердечную рану. Щит из злости и слепого несгибаемого намерения бороться за себя раскололся все о то же имя…

Доминика.

Нет, он все еще не думал, что она участвовала в этом гнусном заговоре. Он все еще убеждал себя, что это дело рук его дяди, который просто сочинил историю с изнасилованием из факта поездки своей дочери в горы. Но… Откуда  он мог знать, что Доминика была у него? Такое отцам не рассказывают. Особенно безумцам…

– Признаете ли вы себя виновным, милорд?

– Не признаю.

– В таком случае, у вас есть право вызвать пострадавшую на судебный спор. И тогда, поклявшись перед Господом, говорить правду, вы приведете друг перед другом доводы каждый в свою защиту. И Суд примет решение.

Суд был здесь же, в этом маленьком пахнущем плесенью и сыростью каменном мешке, где его заперли слуги епископа, пока он был без сознания. Лорэн помнил, как очнулся на низкой и широкой деревянной конструкции, похожей на скамью, на тонком слое сырой соломы, со свернутым под головой плащом.

Холодно. Тяжесть в руках и ногах, и ноющая боль в боку. Первое объяснялось просто – кандалы. Цепи от них тянулись через всю темницу и крепились на массивное ввинченное в пол кольцо. Рана от ножа ныла все сильней, пульсируя нехорошей болью, говорившей о том, что возможно началось нагноение. Пришедший тюремный лекарь подтвердил это. Он не вступал в разговор с Лорэном, сказал только короткое и недовольное:

– Гноится. Плохо дело.

Потом чем-то промыл его бок, наложил чистую повязку и ушел. Странно, но тот факт, что его тело больше не стремилось согнуться в этом боку, и держать спину прямой он мог теперь сколько угодно, что теперь это дело привычки, Лорэна не особо порадовал. Точнее он понял это не сразу, так как из-за воспаления в ране, чувствовал себя все хуже и хуже. И к моменту, когда в темницу вошли какие-то люди в монаших черных рясах с покрытыми капюшонами головами, жар лихорадки совсем разбил его. Поэтому все происходящее вокруг Лорэн воспринимал тогда обрывками фраз и действий.

– Дайте ему воды…

– Подлечите его, иначе просто некого будет казнить…

Люди принесли с собой на треногах два горящих факела. Стало светло. Лежащий на деревянном настиле Лорэн увидел покрытые плесенью и дорожками ржавелых потеков влажные каменные стены и потолок. Потом перевел взгляд на пришедших.

Их было пятеро. Все «монахи». Лица скрывали капюшоны. Они как раз заканчивали «устраиваться поудобней» в тесном пространстве темницы: расселись на принесенные массивные тумбы, а один из них разложил на коленях толстую книгу и поставил на пол чернильницу. Как потом выяснилось, это был клирик, который записывает ход разбирательства.

А потом… его стали «судить».

– Милорд Лорэн Винфор Морт, вы обвиняетесь в совершении тяжкого преступления…

Боль и жар в теле смешанные с остатками недовысказанного гнева не давали Лорэну размышлять здраво. Инстинкт самосохранения, подсказывающий, вести себя предельно сдержанно и осторожно, чтобы не усугубить свою не известную пока еще участь, был заглушен тем самым бесом, который впервые за столько лет обнаружился в его нраве. Бесом, который поднимает голову даже в самом кротком человеке, если тот дошел до предела душевных сил … Лорэн чувствовал, что не может быть сейчас ни осмотрительным, ни рассудительным. Он чувствовал себя зверем, пойманным в ловушку. И пойманным в нее не сегодня, а с самого рождения. Все, что он делал до этого – пытался вообразить себе вместо этой ловушки свободу. Жизнь. Пытался найти в ней для себя хоть какую-то радость и возможность не страдать. Пытался терпеть людскую жестокость, брезгливое равнодушие собственного отца, страх матери, боль отверженного… Он искал себе место в этом мире, как мог. Он ни кому не желал ни зла, ни боли, потому что слишком хорошо был с ними знаком сам. Но… все было впустую? Он гулял в ловушке. И захлопнуть ее лорд Андрас мог в любое время. В любое время он мог донести на него епископу, в любое время он мог его выследить, схватить и уговорить Церковь найти таки управу на «слугу дьявола». Почему он не сделал этого раньше, не так уж и важно… Сделал вот теперь…

Он отказался класть руку на святое Писание и приносить клятву честности. Что толку ему заявлять о своей честности на этом празднике лжи? Так он и сказал. Он язвительно поблагодарил самую высокую фигуру в капюшоне за такую «душевную аудиенцию», безошибочно узнав в ней фигуру епископа. Сказал, что в кандалах ему очень удобно. Он посмеялся и над всем этим представлением в целом… И успокоился только тогда, когда лекарь заткнул ему рот глиняной кружкой, из которой полилась холодная вода.

– Милорд Лорэн вам вменяется в вину насилие над женщиной…

Господи, какой бред… Почему не сглаз двадцати младенцев? Это же его «любимое злодеяние»… Почему бы им, вообще, просто молча не повесить его, ничего не «вминяя в вину», в угоду его дяди? Какой смысл в этом спектакле?

– …дочерью милорда Андраса, благородной Доминикой Андрас…

И далее ему подробно зачитали «показания миледи» подписанные ее «бедным отцом»… Благородная дочь милорда Андраса сбилась с пути и была вынуждена просить его о приюте и помощи… Он же воспользовался ее положением с целью мести своему давнему врагу, так как считал его убийцей своего отца. И потому вместо того, чтобы помочь благородной Доминики, он совершил над ней насилие, обесчестив ее и в таком жалком и униженном виде отправив к отцу… Это ужасное злодеяние и за него Законом полагается прилюдно оскопить совратителя, дабы он больше не имел ни желания, ни возможности портить девиц, утоляя этим свою продавшуюся Дьяволу душ.

Лорэн помнил, как при имени «Доминика», все его ожесточение, словно бы налетело на какую-то несокрушимую стену и рассыпалось на мелкие осколки у ее подножия. Фальшивое и бессильное. Праведный гнев погасило, окатив сердце ледяной волной тоски. Наполнив его тяжестью и холодом глубокого не понимания, смятения и неприятия присутствия этого имени в обвинительном акте. Мелькнула мысль о том, что же заставило Доминику рассказать отцу о поездке в горы. Вымысел явно был построен на реальной истории, уж слишком многие его подробности совпадали с реальным.

Лорэн не знал, какова роль Доминики во всем этом заговоре. Но просто не мог подумать о ней что-либо плохое. И потому заставил себя перестать разбирать в уме услышанное. И всю оставшуюся часть суда просидел перед решающими его судьбу людьми в глубоком смятении и внешнем безразличии. Имя Доминики звучащее то и дело заставляло его вздрагивать и только.

–  В таком случае, у вас есть право вызвать пострадавшую на судебный спор. И тогда, поклявшись перед Господом, говорить правду, вы приведете друг перед другом доводы каждый в свою защиту. И Суд примет решение. Вы вызывайте миледи Доминику Андрас на спор?

– Нет.

– То есть вы отказывайтесь доказывать свою не виновность?

– Я не виновен. Это единственное, что я могу сказать миледи, но я уверен, что она это знает и без меня.

– Вы обвиняете миледи Андрас в лжесвидетельствовании?

– Я думаю, она жертва своего отца. Донос написал он.

– Тогда почему вы отказывайтесь от спора, если так уверены в своей правате?

– Потому что вы все равно меня казните. Не зависимо от моих действий или слов.

– Вы обвиняйте Суд Церкви в предвзятости?

– Я хвалю Суд Церкви за исполнительность.

Так они и «беседовали» дальше… Опасность увидеть здесь, в этом грязном и лживом месте Доминику миновала. Потом ему предложили сразиться за свою правду с ее отцом…

– Вы можете воспользоваться вторым способом доказательства истины и вызвать обвинителя – милорда Андраса, на честный поединок, который должен будет продолжаться до первой крови. Тот, кто первым ранит противника, признается правым.

–  Тогда прав лорд Андрас, ибо он меня уже ранил.

Он указал взглядом на свой стянутый повязкой бок.

– Вы обвиняйте милорда Андраса в том, что эту рану вам нанес он? В показаниях бравших вас под стражу солдат сказано, что вы были ранены в ходе поединка, который развязали с ними, оказывая им сопротивление. Они, по-вашему, лгут?

– Здесь все лгут… Ведь меня нужно казнить, а я не виновен. Без лжи не обойтись.

– Милорд!

– Милорд, будьте осторожны в словах…

– Простите. Я не подумал о том, что, возможно, вы такая же жертва лжи, как и я…

Лорэн не очень понимал, почему огрызается. Ведь он спокойно мог бы просто молчать. Думать о роли Доминики во всей этой истории он запретил себе, все остальное – настолько ясная картина, что… Дядя просто решил замучить и уничтожить того, кого всегда хотел замучить и уничтожить. Он попался, ранен, закован и бежать не сможет. Как? Да и когда? Сегодня суд, завтра казнь… Попытать счастье на площади? Вряд ли палачи предоставят ему такую возможность…

– Что ж… Поскольку обвиняемый отказался защищать свою невиновность, и у него нет ни друзей, ни родственников, ни свидетелей могущих заступиться за него… А обстоятельства дела до конца не ясны, ибо основаны только на словах… Суд использует третий способ дознания. Суд обратиться к Всевышнему. Пусть последнее слово будет за ним. Подсудимый, вы согласны выслушать мнение Господа?

Этот вопрос удивил Лорэна так же сильно, как и имя его «жертвы», прозвучавшее в самом начале. Он даже на миг протрезвел сознанием, посмотрев на говоривший черный капюшон одного из заседателей осмысленным взглядом.

– А что у него может быть какое-то другое мнение, кроме того, что мы все видим здесь и сейчас?

– Значит вы не хотите, чтобы Господь вступился за вас?

– Если бы он хотел «вступиться» за меня, я бы сейчас по крайней мере был достаточно здоров для поединка с милордом Андрасом.

– То есть вы отказались от поединка, потому что не здоровы?

– А это не очевидно?

– Если причина только в том… Вы имеете право поставить кого-нибудь биться вместо себя. У вас есть такой человек, милорд?

У него нет такого человека. Безумца, который бы согласился сразиться с одним из самых безжалостных и опытных фехтовальщиков в этих землях. Манера его дяди пускать противникам кишки первым же ударом была тут всем хорошо известна. Бесплатно вступаться за «слугу дьявола» дураков не найдется, да и мешок золотых за такое дело может запросто потом пойти или на лекаря, или на оплату собственных похорон.

Лорэн отрицательно покачал головой. Говорить хотелось все меньше и меньше. Глаза закрывались уже помимо его воли… Тело просило покоя.

– Принесите заключенному еще воды… Тогда вам тем более надлежит уповать только на милость Всевышнего. Милорд Лорэн, вы вообще веруете в милость Господа нашего? Вы можете доверить ему свое дальнейшую судьбу?

Это был забавный вопрос. Горький и смешной одновременно.

– Я всегда старался не думать о том, верю я в его милость или нет.

– Почему?

– Потому что моя судьба ставит его милость ко мне под сомнение.

– Однако… Вы сомневайтесь в том, что Всевышний справедлив к вам?

– Прямо сейчас. Да.

– Значит вы отказывайтесь и от третьей (последней) возможности доказать свою невиновность? Вы отвергайте помощь Господа?

– Я не отвергаю его помощь. Если он существует, если он захочет помочь мне, в конце концов, он поможет. Но уповать на это я не стану…

– Как вас понимать? Вы согласны на третий способ дознания или вы признаете себя виновным?

Тут лекарь принес вторую кружку холодной воды и принялся им поить его, усмиряя жар лихорадки и облегчая боль в воспаленной ране. И пока он пил, он пытался подумать над последним вопросом. Все-равно получалось по-ихнему… Все-равно он «виновен». Раз не хочет играть в их глупые способы доказательств, ругаться с Доминикой, драться с дядей, отдавать себя в руки Господу… Виновен.

Впрочем, насчет последней и самой бредовой идеи Лорэн не имел как раз ничего против. Бог в его понимание в тот миг был до такой степени несуществующим в этом мире персонажем, что ожидать от него «помощи» представлялось самым безвредным, пусть и бессмысленным, занятием.

– Я не признаю себя виновным.

– Значит Суд должен прибегнуть к третьему способу доказательства вашего утверждения даже без вашего согласия!

– Как я уже говорил, Суд очень исполнительный…

– Милорд Лорэн, мы уже просили вас следить за вашими словами. Вы продолжаете относиться к нам не уважительно… Мы вменяем вам в вину оскорбительное поведение на святом процессе. Вы понесете наказание.

Так ему записали в приговор десять ударов плетью. Лорэн остался к этому факту равнодушным. Он порядком устал от этого «суда» и необходимости сидеть, тогда как тело уже давно хотело лечь и расслабиться, изнуренное болезнью.

– Делайте что вам нужно, только давайте закончим поскорей. Я устал.

Они и сделали…

Заявка на «божье заступничество» называлась Божьим Судом и получить ее оказалось проще простого. Ему даже не пришлось вставать с лежака, падать на колени и молиться. Или исповедоваться, поститься и тому подобное… В понимании Суда Церкви это все было не нужно. Все что он него потребовалось – просто протянуть обе руки человеку в маске дознавателя и позволить ему сжечь на ладонях кожу раскаленным бруском железа, зажатым в щипцах. Это издевательство называлось испытание Святым Огнем.

Получение надежды на милость Бога оказалось не таким уж безвредным ритуалом, как он подумал в начале. Оно забрало у его порядком измотанного страданиями тела остатки сил, толкнув в омут беспамятства. Но едкий запах уксуса от поднесенной к лицу тряпки задержал его в этой реальности еще на немного.

Лорэн выслушал окончательное решение Суда.

К нему придут через три дня и посмотрят на раны на руках. Если они затянуться, значит, Господь так покажет им, что этот человек не виновен и тогда его отпустят. Если же нет… Его поведут на казнь. Десять ударов кнута, прилюдное оскопление и два дня висения на позорном столбе в назидание горожанам.

– Вам все понятно, милорд? Молитесь усердно эти дни.

Он не ответил. Хотелось засмеяться, но лекарь принялся обрабатывать ожоги и смех вышел больше похожим на стоны…

Урод. Часть 3 — Глава 4: 1 комментарий

  1. Уважаемый Автор, преклоняюсь перед Вами. 🙂 Сильная вещь, затягивает… Вот уж не думала, что так меня заденет, спасибо.

    Серьезно, Аня, не ожидала. Молодец и браво!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.