Урод. Часть 3 — Глава 5

День клонился к вечеру. Лорэн понял это потому, что кусочек неба в дыре под потолком едва заметно потемнел.

Он закрыл глаза. После всего пережитого этим днем и попыток подумать над своим будущим, в душе поселилось безразличие и усталость. Единственным, что еще заставляло сердце на время оживать, были мысли об Аяксе. Лорэн очень надеялся, что конь все-таки добрался до замка, и Джекос с Карлом оказали ему помощь. Мысли же о предстоящей казни его так волновали. Они лишь вызывали горькую горькую усмешку. Лишить его мужской плоти? Его? Это казалось Лорэну самым нелепым «наказанием». Дядя, так страстно желающий превратить его жизнь в ад, ошибся в выборе средства. Если бы он не был ослеплен ненавистью, он бы уже там, на заснеженном поле понял, какой части тела надо лишить племянника, чтобы действительно чего-то его лишить.

Руки.

И его племянник больше не сможет ездить верхом на том вороном жеребце, за чью жизнь он так переживал, забыв о своей. Только тогда он действительно что-то потеряет… А казнь, после которой любой другой мужчина сошел бы с ума от позора и унижения, от предчувствия одинокой жизни, полной лишений, именно ему ничем подобным не грозит. У Лорэна уже есть все эти лишения, одиночество и отверженность. Он уже давно так живет. Для него эта казнь – несколько минут физической боли, такой сильной, что в памяти останется лишь первое мгновение, а остальное поглотит обморок. И после – жизнь продолжится. Та же самая жизнь в том же самом теле. Он вернется к себе, раны заживут на нем и через пару месяцев можно будет снова отправиться на Аяксе в горы. Или в леса… А этот кошмар ляжет на дно памяти глупым и горьким воспоминанием, похожим на другие его воспоминания об общении с людьми. Наверное, после этого случая потребность в обществе себе подобных умрет в нем окончательно. Но это все будет потом, а сейчас…

Все, что он может и должен сделать сейчас – это побыть свидетелем своего страдающего тела. И только.

Сейчас оно разбито болезнью и истощено, раны на нем ноют от пропитанного сыростью и холодом пространства. Но Лорэн впервые в жизни не испытывает к нему ни капли сочувствия. Впервые в жизни смотрит на него, как на что-то чуждое. Впервые в жизни так искренне, так уверенно-спокойно не любит его. И то, что это тело через три дня покалечат еще больше, кажется в таком настроении естественным, «нормальным», к нему отношением. Ведь всю его жизнь над этим телом только и делали, что издевались. Бог и люди. Бог изуродовал ему лицо, горожане избивали, родители не прикасались… Только однажды Лорэн получил шанс узнать, что еще может эта бесполезная оболочка, кроме как быть источником боли и одиночества. Единственный раз, когда тело принесло совершенно другие переживания, напоив душу живой водой взаимности и смысла…  Ночь жизни. Ночь, когда две души купались друг в друге, сплетая для этого два тела. Когда они питались общим на двоих дыханием, заставляя губы сливаться для этого.

До ночи с Доминикой Лорэн не знал, как это бывает, когда не нужны слова, чтобы выразить чувства… Нужно только тело, и согласие любимой женщины выслушать его…

Лорэн прикрыл глаза, чувствуя, как его охватывает знакомое волнение от все-тки воскресших в памяти воспоминаний. Он больше не боялся их. Не боялся своего бессилия перед ними, того, что стоит впустить в себя одно и уже нельзя будет остановиться. И не хотел сопротивляться требовательной больной потребности уйти в это. Словно все пережитое сегодня каким-то образом ослабило в нем заботу о собственном рассудке или обострило тягу самоистязанию и разрушению. Внутренний бес снова зашевелился, поднимая голову и нашептывая душе слова искушения, побуждая раздувать тлеющие угольки памяти.

Лорэн не заметил, как весь перенесся в ту ночь.

***

Пока Доминика спускалась в темный сырой коридор… Пока шла по нему за коптящим факелом надзирателя, вдыхая вонючую сырость и слушая приглушенные стенами стоны и проклятья заключенных… Пока дверь, за которой  томился единственный интересующий ее пленник, была где-то впереди, в будущем, в темноте, она еще как-то храбрилась, хотя голова кружилась, и утомление накатывало приступами дурноты. Но когда эта дверь вдруг вынырнула из мрака, когда ее отворили перед ней, Доминика сделала над собой страшное усилие, чтобы шагнуть в сырой густой сумрак.

Потом за ее спиной дверь так же тихо закрылась, и вся ее решимость кого-то спасать мгновенно превратилась в страх. Света было немного, но она достаточно долго шла по темноте, и потому на мгновение оцепенела от открывшейся ее взору картине.

Под крохотной дырой под потолком, служившей, вероятно, окном, в полумраке на грубо сколоченной широкой скамье устланной тонким слоем соломы неподвижно лежал человек…

Это был Лорэн. Он лежал на спине, вытянув руки и ноги, на которых тускло поблескивали широкие полосы железа. Кандалы. Цепи от них змеились по его телу, падали на влажный камень пола и утопали во мраке.

Лицо Лорэна было повернуто к ней. Глаза закрыты. В прорехах порванной грязно-белой рубахи виднелся стянутый повязкой бок. Кисти так же были обмотаны грубой холстиной, на которой чернели пятна засохшей крови. Грудь дышала тяжело, но ровно, как у спящего человека, которому трудно вдыхать из-за жара лихорадки.

Доминика долго не могла заставить себя сдвинуться с места. Измученный вид пленника произвел на нее неожиданно сильное впечатление. На мгновение ей даже показалось, что она чувствует не свою, а его слабость и потому не может двигаться. Но, как-то справившись с собой, она отлепилась от двери и подошла, стараясь ступать неслышно.

Скудный свет угасающего дня сочился из дыры под потолком и худо-бедно освещал спящего. Доминика внезапно вспомнила, как уже однажды рассматривала Лорэна так же. В его замке, ранним утром…

Воспоминание неприятно кольнуло сердце иголочкой боли. Когда он проснулся, у него был такой взгляд… Быть может именно в ту минуту она впервые испытала раскаяние за свою проделку – именно тогда она увидела в кривом сером взгляде не внешнее уродство, а живого человека.  И этот живой человек был взволнован и испуган. Его взгляд поразил ее тогда странным для мужских глаз выражением – уязвимостью и смирением.

И вот она снова вынуждена потревожить его сон… Только уже не в его спальне, а в этом грязном, наполненном запахом ржавчины и плесени, сыром каменном мешке. И какого взгляда ей от него теперь ждать? Ведь это из-за нее он тут… спит.

Он этих мыслей колени наполнило противной слабостью. Накатило чувство жалости к себе. Доминика медленно осела на холодный пол. Она не ожидала, что застанет Лорэна спящим. Надеялась, что он едва увидев ее, наброситься с обвинениями, ненавистью и обидой. Покажет ей такую злость, что ее участие в его дальнейшей судьбе станет не возможным. Станет равносильным самоубийству. И это все решит… Но он… спит.

Повторение сцены из прошлого с удручающей сменой декораций…

Не зная, как поступить, Доминика продолжала разглядывать лицо спящего перед ней урода. Оно производило на нее все тоже странное впечатление. Вызывало отвращение, жалость, но и приковывало взгляд. Сколько же дней ей нужно провести рядом с этим лицом, чтобы привыкнуть к исковерканной природой маске? Чтобы действительно привыкнуть… Почему ей, в самом деле, так гадливо и горько смотреть на эту полупрозрачную кожу, испещренную сетью синевато-красных сосудов, натянутую на перекошенные мышцы и кости? Неужели, лишь оттого, что другая половина лица не такая? И это соседство больного и здорового невольно усиливает общее впечатление уродства…

«Когда его глаза закрыты, смотреть не возможно», – внезапно подумала Доминика.

Эта мысль удивила. Действительно… Вот что приковывало тогда ее взгляд. Глаза. Светло-серые глаза, наполненные печальным и глубоким чувством. Если смотреть только в них, уродство вместе с отвращением и жалостью отступает на второй план. Но они закрыты сейчас. И когда она его разбудит, то никакой печали и доброты на этот раз не увидит. Лишь ненависть.

Когда она его разбудит… Но где взять на этот поступок мужество? Как решиться?

Доминика перевела взгляд на его левую кисть, лежащую ладонью вверх. Черно-красные пятна на желтоватой поверхности повязки в центре воскресили в памяти слова епископа об испытании «Святым огнем»… Неужели ему сожгли руки?!

Наверняка это так. Нет, такое вряд ли можно простить. Она напрасно надеется на его прошлое великодушие. Что ему наговорили про нее на суде? Что выдумал отец сверх того, что выдумала Морвин? Быть может из нее сделали не только жертву… Не известно… Возможно, если она разбудит сейчас Лорэна, он без лишних слов схватит ее за горло в твердом намерении придушить.

Она провела с ним ночь, но совершенно не знает его… И не знает, что ему пришлось вынести. Ее память о нем – это ночь страсти, вечер признаний и утро смятения и стыда. Ни один из этих эпизодов сейчас не поможет ей угадать его теперешнюю реакцию.

Да, она хочет его спасти от участи калеки, но не стать бы сейчас самой жертвой жажды мести. Смешно, но теперь у Лорэна действительно есть причины сделать с ней что-нибудь ужасное. Выдумка Морвин в сложившихся обстоятельствах уже не такая нелепая, просто несвоевременная.

Доминика прекрасно помнила, какое тело она обнимала той злополучной ночью. В нем было много силы. Силы и страсти. Все это подчинялось ей тогда в порыве какой-то отчаянной потребности, словно видело в их близости единственный шанс на жизнь. И это очень возбуждало ее тогда, но… пугало теперь. Если Лорэн – человек таких страстей, как сильно он может ненавидеть ее сейчас? То, что другие эпизоды прошлого свидетельствовали о нем, еще как о сдержанном и даже великодушном мужчине, Доминику утешало слабо. Одно дело толкнуть человека к себе в постель и совсем другое – под нож палача.

«Ах, знать бы наверняка, винишь ли ты меня во всем случившимся или нет…» – в волнении подумала Доминика, и снова скользнула взглядом по пятнам запекшейся крови на повязке, стянувшей его левую ладонь. – «Но выбора у меня нет… Я лучше увижу ненависть в твоих глазах сейчас, чем через три дня, когда останусь с тобой наедине. Сейчас, пока я еще ничего не решила… Потом будет уже поздно… Да, я хочу спасти тебя, хочу снять с души этот противный камень, но… Господи, как я тебя сейчас боюсь, если бы ты только знал…»

Доминика постаралась унять дрожь в теле, достала из рукава отданное ей Джекосом помятое письмо и перевела взгляд на лицо спящего урода. Сердце стучало у нее в груди, как сумасшедшее. Она поймала себя на мысли, что с ней сейчас происходит что-то странное. Что-то необъяснимое. Как то волнение, которое охватило ее в момент прощания с Лорэном. Нет, она не просто сейчас боялась его, так же как не просто стыдилась тогда своего поступка. Это был не страх… Это был какой-то ужас потери чувства реальности. Ужас от понимания того, что она сейчас прикоснется к этой лежащей перевязанной руке и…

И это легчайшее прикосновение заставит колесо ее судьбы крутиться в другую сторону. Вмешается в то, что всегда принадлежало только ей. В ее планы. Лишит ее права единолично распоряжаться самым дорогим… Изменит. Принудит…

На мгновение Доминика услышала стук собственного сердца. Частый и острый. Он всё убыстрялся и убыстрялся… И девушка поняла, что медлить больше не возможно – она уже в таком ужасе, что либо сейчас разбудит Лорэна и отдаст себя всем последующим за этим событиям, либо вскочит на ноги и сбежит.

И Доминика коснулась дрожащими пальцами обнаженного запястья перевязанной руки Лорэна…

***

Он просто грезил с закрытыми глазами или видел все это во сне? Не известно… Но образ Доминики рисовался в сознании такой живой, что Лорэн утратил способность отличать реальность от иллюзии. В какой-то момент сердце даже замерло от острого ощущения присутствия рядом любимой. И когда кожа на левой руке вспыхнула от легчайшего прикосновения чьих-то пальцев, Лорэн без тени сомнения принял это за первый признак сумасшествия. Он с каким-то даже облегчением так решил. И, не открывая глаз, просто позволил перевязанной кисти потянуться вслед за ускользающим теплом и удержать его. Очнуться же его заставила неожиданная и совершенно реальная боль в ране под повязкой, куда уперлись пойманные им в капкан страстного пожатия «не существующие пальцы».

Боль оказалась сильной. Лорэн вздрогнул и все-таки открыл глаза, чтобы понять, что же в реальности так задело раненое место…

Мгновение он смотрел в лицо, стоящей перед ним на коленях Доминики слепым взглядом человека, которого вырвали из глубокого сна, плеснув на него ковшом ледяной воды. Потом он перевел его на левую кисть и невольно задержал дыхание. То, что он принял за иллюзию, таковой не было.

Это было не видение, не бред. Доминика, реальная Доминика из плоти и крови, о встрече с которой он запрещал себе мечтать все эти месяцы и дни, пришла к нему сама. И встала на сырой и грязный пол темницы на колени.

Кисть разжалась, выпуская пальцы девушки на свободу. На кандалах зазвенела цепь. Лорэн рывком сел на лежаке, опершись на обожжённые ладони, но тут же согнулся, невольно сжимаясь от расплескавшейся в теле боли. Раненый бок лизнуло изнутри огнем.

Доминика негромко вскрикнула и подалась вперед, хватая его за плечи, словно так хотела облегчить ему страдания или уберечь от падения. Очутившись в почти объятьях, Лорэн перестал дышать и чувствовать что-либо вообще. Все тело онемело, лишь руки безотчетно повторили движение и обняли руки Доминик так же – чуть выше локтя. Их притянуло словно магнитом.

Ему не с чем было сравнить эти мгновения близости. Думать он был не в состоянии, оттолкнуть не мог, растравленные недавними грезами чувства рвались наружу, но им мешало сковавшее тело оцепенение. Душа бездумно и жадно впитывала в себя холод и дрожь обнимавших его за плечи ладоней. И приходила от этого одновременно в восторг и ужас. Взгляд утопал в темно-карих округлившихся от какого-то потрясения глазах.

Не известно, что бы Лорэн сделал, что сказал, продлись эта пауза хотя бы на миг дольше. Но Доминика не позволила этому произойти. Может быть ее что-то испугало в его взгляде, может быть он все-таки слишком сильно сжал ее руки в своих… Но ее лицо внезапно исказилось мольбой, и она, запинаясь, быстро заговорила:

– Прошу вас, милорд… подождите… Я, помню, вы ведь великодушный человек… Выслушайте меня, умоляю… Я не хотела, чтобы так произошло! Я могу вам это доказать. Я писала вам письмо… вот оно! Поверьте, я сама стала жертвой…

Лорэн не понял ни слова. Доминика разжала пальцы и отстранилась, освобождаясь от его рук. Снова зазвенели кандалы – его лишенные опоры руки, упали на колени. Оцепенение стало проходить. В перевязанные ладони лег смятый желтоватый бумажный треугольник…

– Прочтите…

Способность дышать и подвижность тела вернулись. Лорэн послушно опустил голову, сглотнул, прочищая сдавленное волнением горло, и посмотрел на конверт бессмысленным взглядом.

– Прочтите же… Или… Вам плохо? Вы больны?

Лорэн все еще молчал, сидя перед Доминикой с опущенной головой. Он просто не мог собраться с мыслями, чтобы понять, что она говорит ему… Голос отвлекал его. Взволнованный и подрагивающий от стольких не понятных Лорэну чувств, он проникал в сердце, и оно упивалось чувством безмерного облегчения от наступления долгожданного счастья.

Он не слышал звуков этого голоса два месяца, и теперь просто слушал его, не понимая ни слова. Просто впитывал в себя сам звук, словно он был дождевой водой, а он сам – страдающей от жестокой засухи почвой…

***

Она ожидала какой угодно самой ужасной ответной реакции, но оказалась совершенно не готова к тому, что ее кисть внезапно обнимет горячая и влажная ладонь.  Именно обнимет… Страстно и нежно. И зажмет ее в себе, словно какое-то сокровище или драгоценную добычу.

Доминика замерла в полной растерянности, не понимая, что все это значит. Потом Лорэн вздрогнул и открыл глаза.

Он выглядел, словно человек, которого вырвали из очень глубокого сна. Его глаза смотрели в ее, но словно не видели. Потом он очнулся, отпустил ее пальцы, резко сел и… Внезапно пошатнулся, склонился, зажимая перевязанными руками рану в боку.

Его лицо исказилось от боли, и Доминика вдруг испугалась, что он сейчас лишиться чувств. Не успев осознать, что она делает, она схватила его плечи… Он замер от этого, и тоже обхватил пальцами ее руки.

Доминики стало не по себе. Искаженное необъяснимым чувством уродливое лицо с застывшим взглядом было слишком близко, а горячие руки обнимали ее плечи слишком крепко… Это было похоже на начало той самой расправы над ней, которой она так боялась.

Страх привел Доминику в чувства и вернул ей способность действовать и соображать. Она ловко высвободилась из, как ей тогда казалось, насильно удерживающих ее рук, и быстро достала из рукава платья конверт:

– Выслушайте меня, умоляю… Я не хотела, чтобы так произошло! Я могу вам это доказать. Я писала вам письмо… вот оно! Поверьте, я сама стала жертвой…

И осторожно положила письмо в перевязанные ладони Лорэна.

– Прочтите…

Но пленник продолжал вести себя до такой степени странно, что девушка, наконец, увидела, что опять ошиблась – он не собирается бросаться на нее и душить. Что, судя по его измученному виду, он схватил ее за руки, ища опоры.

 – Вам плохо? – голос у нее невольно смягчился.

Доминика в замешательстве посмотрела на спутанные светло-русые волосы, скрывшие лицо склонившего голову Лорэна от ее глаз. Ответом ей была тишина, которую тревожило только его неровное дыхание. Злосчастный конверт неприкаянно лежал в послушно подставленных руках.

– Вы больны?

Он снова промолчал.

Это была такая реакция на ее визит, которой она никак не ожидала. Но едва сдерживаемой злостью от сидящего в оцепенении мужчины все-таки не веяло, и Доминика невольно вздохнула с облегчением. Если это замирание – попытка справиться с каким-то внутренним переживанием, то это точно не ярость. Может быть просто приступ сильной боли? Епископ говорил, что его ранили, и эта повязка на боку…

Доминика осмелела еще немного и рискнула привстать с колен, проверяя, вернулись ли в ноги силы, которые покинули их, когда спящий схватил ее за руку.

Мышцы пронзила слабая дрожь, но встать Доминика уже могла. Но с другой стороны, в стоянии на коленях перед тем, кто может считать все-таки ее виноватой, есть смысл.

И она осталась стоять, хотя платье уже насквозь пропиталось сыростью напольных плит и больше не спасало от пронизывающей холодной сырости.

– Мне сказали, вы ранены… – волнение первых мгновений встречи постепенно проходило, и девушка уже говорила все уверенней. Поскольку Лорэн ничего не делал с письмом, на которое она надеялась, как на единственное средство вернуть себе хотя бы крупицу его былого к ней расположения, она решила попытаться разговорить его.

 Вероятно, и Лорэну пришло время оправиться от своего загадочного оцепенения, потому что он наконец-то подал голос из-под занавеси волос. Голову он почему-то не поднял.

– Зачем вы здесь?

Голос у него был тихим и ровным. Как ни вслушивалась Доминика, она не смогла уловить и тени неприязни, затаенной обиды или тому подобные чувства. Хотя она сразу отметила, что Лорэн говорил, словно шел навесному раскачивающемуся мосту с кувшином воды. Осторожно, будто боясь расплескать какое-то чувство, если позволит себе говорить чуть свободней.

А потом он чуть приподнял голову и, увидев, ее стоящей перед ним на коленях, вздрогнул и сделал какое-то невнятное порывистое движение руками (конверт соскользнул с его ладоней на пол):

– Почему вы так стоите? – он словно бы хотел сказать что-то совсем другое, поэтому вопрос вышел таким же невнятным и двусмысленным, как и оборванное движение.

Доминика успела понять, что он хотел поднять ее с колен, но подавил этот порыв. И это вновь заставило ее думать, что все-таки Лорэн винит ее в своем положении. Иначе он бы не позволил ей находиться в такой унизительной позе.

***

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.