Урод. Часть 3 — Глава 6

Но Лорэн остановил порыв своего тела не потому, что вид стоящей перед ним на коленях Доминика тешил его жаждущую отмщения душу. Он просто испугался, что прикоснувшись к ней еще раз, он не сможет отпустить, что он обнимет ее. Всё его существо хотело в те мгновения только этого – стать еще ближе. Настолько, насколько это возможно. Каждую клеточку разбитого тела теперь лихорадило не от болезни, а от страстного желания прижаться к другому телу. Телу, которое, Лорэн прекрасно понимал это, будет против. Которое оттолкнет во второй раз так же, как в первый. И от этой слепой потребности вкупе с необходимостью держать себя в руках, путались и мысли, и слова – Лорэн говорил нескладно и не то, что хотел сказать.

К счастью Доминика вскоре встала с колен сама. Он по-прежнему смотрел вниз, и потому увидел, как ее тонкие пальцы подняли упавший конверт и снова протянули ему.

– Я здесь, чтобы умолять вас простить меня. Вот письмо, которое я писала вам, и которое мой слуга передал вашему управляющему вчера ночью. Я думаю, если бы вы прочитали его тогда, несчастья бы не случилось…

В ее голосе чувствовалось горячее желание усмирить в нем тот гнев, который она себе воображала. Тон был до крайности просительным и ласковым. Лорэн желая, чтобы она перестала говорить с ним так, быстро взял из ее руки письмо и развернул.

– Хорошо, я прочту.

Получилось, снова резко и неловко. Но Доминика тут же замолчала. Потом Лорэна ощутил легчайшее колебание воздуха сбоку от себя и уловил едва различимый аромат розы – девушка тихо присела рядом на край его лежака.

Он подавил тяжелый вздох и уперся взглядом в смятый желтоватый лист пергамента, мелко дрожащий в его руках. Он снова увидел ее почерк – острый, летящий. Ровные чернильные нити из слов, без вычурных завитков и тому подобных украшательств, свойственных женской манере письма.

«Сэр Лорэн,

Я знаю, что не смею писать вам после того, что между нами произошло по моей вине. Но я не могу не писать, поскольку боюсь за вас. Сегодня мой отец, лорд Анлрас Бэли, подслушал наш разговор с сестрой и так узнал, что я все то время, зимой, пробыла у вас. Он в страшной ярости. Я не особо впечатлительная, поэтому я не преувеличиваю. Я никогда не видела его таким. Одно ваше имя привело его в бешенство в считаные мгновения. Он мечется по дому, как дикий зверь и собирается навредить вам. Как именно, я не знаю, но зато знаю его нрав, и потому не сомневаюсь, что задумал он что-то ужасное. Я прошу вас быть с этого дня осторожным и просто умоляю в ближайшие несколько дней не появляться в одиночестве за стенами вашего замка.

И еще прошу простить меня за мой обман, хотя не надеюсь, что это теперь возможно. Если бы я знала, что живу в доме вашего заклятого врага (пока что другого объяснения реакции отца на ваше имя я не нахожу),  я никогда не приехала бы к вам. Поверьте, я действительно раскаиваюсь. Если бы я верила в Бога так, как моя сестра Морвин, я бы уже давно стояла на коленях перед семейным аналоем и молилась о вашей безопасности. Но я не верю. Поэтому прошу вас позаботиться о себе самому – это надежней. Мой отец – страшный человек, я боюсь его всю мою жизнь. Прошу вас, не пренебрегайте моей просьбой – не покидайте стены замка, пока я не выясню, что он задумал. Я напишу вам, как только это узнаю.

Доминика Андрас»

В центре этого сумбурного письма, которое Лорэн читал со смешанным чувством печали и благодарности (участие Доминики в его судьбе, не могло не тронуть его), несколько букв было размыто, словно кто-то нечаянно брызнул на них водой.

Лорэн коснулся кончиком пальцев одного из таких пятен, но ничего не спросил. Он понял, что это были следы от слез. Возможно, Доминика и хотела что-то сказать по этому поводу (он почувствовал, как она невольно задержала дыхание в момент, когда его пальцы провели по расплывшимся буквам), но и она промолчала.

Потом он вздохнул, сложил письмо обратно в треугольник и протянул девушки все так же – не глядя в ее сторону. Теперь он вполне осознал ту не замысловатую причину, которая заставила ее появиться здесь. Чувство вины. На взгляд Лорэна, оно было чрезмерным – в приключившейся с ним беде виноват был разве что лорд Андрас. А еще тот прекрасный сон, с которого начался этот странный день. Ведь это он, по сути, выгнал его на мороз и ветер, ни свет ни заря, и заставил искать утешения в бешеной скачки по уже давно не охраняемым никем владениям его отца. Остановило бы его это письмо? Вряд ли.

***

Пока он читал, Доминика просто поедала его пристальным взглядом, тщетно пытаясь рассмотреть сквозь завесу волос и перекошенную скулу, что он чувствует. Верит ли ей теперь? Но по доступной ее взору изуродованной части лица прочесть движения его души было просто не возможно – эта половина лица была как всегда неподвижна и лишь вызывала привычную смесь чувств – жалость и отвращение.

Но когда его пальцы задели те самые следы от слез, которые она проливала в порыве слабости, оплакивая свои рухнувшие надежды на побег из дома, ее сердце замерло от мелькнувшей тени слабой надежы. И Доминика уже приготовилась соврать Лорэну, что это были слезы чистосердечного раскаяния, так ей хотелось поскорей услышать от него, что он ей верит и прощает, и не держит на нее зла. Но что-то в груди вдруг сжалось, и всегда так легко дававшаяся ей ложь во спасение так и не произнеслась.

Соврать Доминика почему-то не посмела. А Лорэн молча дочитал письмо и вернул его ей. Потом помолчал немного и вдруг спросил все так же не глядя в ее сторону, тем же тихим, ничего не выражающим тоном:

Вы передали послание Джекосу?

«Он мне все-таки не поверил!» — в отчаянии подумала Доминика, — «Он наверняка думает, что я написала это письмо сегодня… И на Джекоса надежды никакой. Он может соврать ему, что вообще не держал это письмо в руках, опасаясь наказания за то, что не передал его…»

– Да, но он собирался отдать вам его утром, чтобы не тревожить ваш сон, — поспешно ответила она. – Только не наказывайте его, когда вернетесь. Он ведь просто заботился о вас, он не виноват…

Доминика подвинулась к Лорэну ближе и отважилась дотронуться до его плеча. Ей нужно было увидеть его глаза! Не возможно трудно возвращать себе хорошее расположение того, кто на тебя даже не смотрит, ведь нельзя смягчить его чувства ни ласковым взглядом, ни улыбкой. А Доминика была уверена, что чувства Лорэна по отношению к ней таковы, что смягчить их просто не обходимо перед тем, как спасать его от казни тем способом, который ей «предложил» епископ.

– Джекос прибыл ко мне ранним утром, – продолжила она, дрогнувшим голосом (едва она положила ладонь на плечо Лорэна, как оно словно окаменело, напрягшись под ней каждым мускулом), – Он раскаивался, что не отдал вам это письмо ночью, поверьте! И он согласился сопровождать меня в город, когда я решила приехать и всё узнать сама… Да он и сейчас тут, в этом здании. Просто я не могла взять его с собой, сюда…

Неожиданно плечо под ее ладонью вздрогнуло и Лорэн (наконец-то) резко повернул в ее сторону лицо. Поток ее слов оборвался. То, что она так хотела увидеть (его глаза) теперь были в ее полом распоряжении: темно-серые в полутьме, они смотрели на нее с непередаваемой смесью чувств, но ненависти… Ненависти там не было.

– Джекос здесь?

Удивительно, но из оцепенения этого странного человека вывело совсем не то средство, на которое рассчитывала Доминика. Да она и подумать не могла, что имя слуги так подействует на него. Но с присущей ей живостью она тут же ухватилась за эту новость:

 – Да-да, – и хотя она почувствовала, как Лорэн все-таки пытается убрать плечо из-под ее ладони, она сделала вид, что не замечает этого (ее рука как бы невзначай лишь скользнула по грязному рукаву его рубахи чуть ниже).

– А… А он ничего не говорил об Аяксе? – взгляд серых глаз с проступившем в них беспокойством скользнул по ее настойчивой руке и потом как-то нерешительно вернулся к ее глазам.

– Да, говорил. С вашим конем все хорошо…

– Он жив?

– Жив! – лицо Доминики озарилось самой теплой и успокаивающей улыбкой на какую она была только способна.

Девушка в тайне ликовала: наконец-то, ей удалось расшевелить его. Пусть к ней самой он и питает неприязнь, но, видимо, он ужасно любит свою лошадь. Если бы она знала об этом раньше, она начала бы общение иначе. Да, она действительно ничего о нем не знает…

– С Аяксом все прекрасно! – решила добавить Доминика уже от себя, думая так еще больше поднять Лорэну настроение.

Но серые глаза вдруг понимающе и грустно усмехнись. Пленник отрицательно качнул головой:

– С ним не может быть «всё прекрасно», миледи, — голос его тоже словно бы оттаял, теперь в нем был не явный, но все-таки сарказм. – Ваш отец прострелил ему ногу… Для ездовой лошади это совсем не прекрасно.

Доминика про себя чертыхнулась и поспешила исправиться:

– Простите меня, я просто хотела…

Но он снова перебил её:

– Вы просто хотели, чтобы я вас простил. Вы думаете, я зол на вас, вы боитесь, что я вас ненавижу или что-то в этом духе, и вам от этого не по себе. И потому вы сидите тут со мной, терпите моё уродство, холод и сырость и ломайте голову над тем, как поменять моя у вам отношение.

Всё это Лорэн проговорил неторопливо и без малейшего упрека. Взгляд его при этом внезапно поменялся – знакомая печаль и та самая, уже однажды увиденная ей, уязвимость смягчили его до влажного блеска.

Доминика почувствовала, как краска заливает ее щеки, хотя в темнице было холодно. Всё та же проницательность, что и тогда утром в спальне. Он разгадал причину ее визита тогда, понял он ее и сейчас. Нет, с ним бесполезно казаться лучше, чем ты есть. Или хуже.

Девушка опустила взгляд. Она поняла, что не может больше смотреть ему в глаза. Потому что они снова такие как тогда, утром. Все то же понимание, печаль и смирение… И от этого всего ей все так же странно – неуютно, тревожно и совсем не хочется больше врать. Ни ему, ни себе.

«Нет, я не хочу», – печальная мысль-признание возникла в ее присмиревшим разуме сама собой. —  «Я не хочу приносить себя в жертву. Совершенно не хочу, но… Но я никогда не успокою свою совесть, если не сделаю этого для тебя. Получается, я делаю это и для себя… Как странно… И мне не нравятся твои глаза. Они будят во мне совесть, а ее у меня вообще-то никогда не было…»

Эту мысль прервало прикосновение к ее руке, которая все еще удерживала Лорэна за плечо. Доминика подняла глаза: пленник осторожно взял ее кисть, отнял от своего плеча и уложил на ее колено.

Ей стало еще более неуютно, когда он это сделал. Она поняла, что Лорэна теперь тяготило любое соприкосновение с ее телом. Он никак не объяснил этот свой жест, но Доминика расшифровала его как проведение черты между ними, как ее окончательное «непрощение». И хотя Лорэн после заговорил совсем обратное, она не поверила его словам, расценив их как тактичную попытку закончить неугодную ему с самого начала встречу:

– Я не знаю, что прощать вам на этот раз, миледи. Ведь ваше любопытство и ваш обман я простил вам еще тем вечером, когда мы говорили с вами у камина. Да и тогда вас разумней было бы не прощать, а благодарить. А теперь… Да, я встретил вашего отца на своих землях этим утром. И он… объяснил мне свое желание видеть меня либо в гробу, ибо на позорном столбе. И, поверьте, вашей вины в том, что он этого добился, нет никакой. Я не знаю, говорил ли он вам о причине… –  Лорэн поднял на Доминику вопросительный взгляд, она кивнула. – Тем лучше… Мне бы не хотелось, чтобы вы узнали это от меня. Так вот… я вам благодарен за то, что вы написали мне это письмо, за то, что пришли и принесли мне новости об Аяксе, он мне очень дорог. И я ни в чем не виню вас. Если вам все-еще нужно снять с души груз и вам нужны для этого мои слова, я готов вам казать все, что хотите. И… простите мне, что вначале я не отвечал вам, я не здоров, мне было трудно собраться с мыслями и силами.

Всё это было сказано тем самым мягким и ровным тоном, которым он уже говорил с ней… Да, тем самым злосчастным утром. Когда говорил «давайте просто прекратим всё это». Он не возмущался, не выговаривал ей, не обвинял. Он просто просил.

И сейчас его голос тоже словно бы просил ее о чем-то… Может быть, уйти? Доминика подумала, что именно этого хотят от нее смиренно смотрящие серые глаза. Уйти и оставить его, наконец, в покое. И забыть.

И это было именно то, чего она действительно хотела от Лорэна, когда шла увидеться с ним. Хотела, чтобы он посмотрел, в конце концов, на нее именно так. Чтобы его взгляд уговорил ее «оставить его в покое». И тогда, быть может, ей удалось бы уговорить свою совесть и не жертвовать ничем. И вот это «уходи» теперь было в ее полном распоряжении. Она могла смотреть в серые глаза и черпать из них эту просьбу не тревожить его больше своим присутствием для увещевания своей совести сколько угодно, но…

Но что-то было с этой просьбой все-равно не так. Легче от этого долгожданного «уходи» Доминики почему-то не становилось. Напротив. Чем отчетливей проступало в глаза Лорэна желание, чтобы она ушла, тем сильней у нее сжималось от желания остаться горло. И когда Лорэн замолчал, она долго не могла себя заставить встать с сырой соломы, чтобы уйти.

***

Повисла неловкая пауза, в которой застыло два молчания и два устремленных друг на друга взгляда. Один все так же просил, даже уже умолял, закончить эту встречу. Другой растеряно-виновато отвечал ему, что не может этого сделать и наполнялся от этого непрошенными слезами…

И оба эти взгляда не могли истинно прочесть друг друга, потому что их хозяева, Лорэн и Доминика, одинаково ошибались в попытках понять, какие мотивы заставляют собеседника длить эту встречу, когда все нужные слова уже сказаны.

Лорэн искренне полагал, что девушка не уходит потому, что все еще не верит, что он не держит на нее зла. Но он не знал, что еще сказать ей, чтобы она поверила. Он действительно хотел, чтобы она ушла, но совсем не по той причине, о которой думала Доминика. И ее руку он убрал со своего плеча тоже по совершенно другой причине. Он попросту больше не мог выдерживать того возбуждения чувств, которое словно прибрежная волна то накатывало, то чуть отпускало, то вдруг сбивало столку точно с ног в моменты, когда Доминика прикасалась к нему телесно или взглядом. Это было мучительным и бессмысленным высасыванием сил из него. И Лорэн, испытав от встрече с Доминикой всё возможное в его положении счастье, теперь просто страдал в ее обществе и его взгляд девушка прочла верно. Он действительно просил ее «уйти».

Почему она медлила, он не понимал. Да Доминика и сама этого не понимала. Какое-то странное чувство недосказанности и неудовлетворенности приковывало ее к пленнику. Нет, она не хотела от него никаких других заверений в том, что прощена им, она уже была убеждена в обратном и уже даже с этим смирилась. Она ждала сейчас вообще не понятно чего… И дождалась в итоге собственных слез.

О чем ее душа вдруг решила расплакаться, Доминика так же не поняла. Более того, этих внезапных слез ей вдруг стало стыдно. Так стыдно, что она тут же спрятала лицо в ладонях, вскочила на ноги и покраснела так, что Лорэн увидел это даже в вечерних сумерках. На его встревоженный вопрос, она только мотнула головой, рассыпав по плечам белокурые локоны. Потом, повинуясь какому-то совершенно необъяснимому порыву, Доминика сняла брошь, схватывающую на шее концы ее зимнего плаща, быстро сняла его с себя и положила опешившему пленнику на колени, пробормотав сквозь рыдания неразборчивое «возьмите, это вас согреет». И тут же, не оглядываясь и не переставая плакать, пошла быстрым шагом к двери. И исчезла за ней.

***

Потрясенный Лорэн еще долгое время не мог оторвать изумленного взгляда от двери, хотя за стенами темницы уже совсем стемнело, и пространство каменного мешка заполнил настоящий непроглядный мрак. И в этой темноте всё его существо скрутило от невыносимой, почти физически ощутимой боли расставания с чем-то, что он так безуспешно пытался вытравить из себя, и что за эти минуты встречи успело не только вернуться, но и сродниться с его сердцем. И теперь на месте этого нечто после ухода девушки осталась пустота, и душа была готова взвыть от вновь вернувшегося одиночества.

Лорэн закутался в теплый, хоть и отсыревший немного в районе подола шерстяной плащ и, морщась от тупой боли в раненом боку, лег на спину. Плащ согревал и источал едва различимый запах розы, к которому примешивался запах ее кожи, волос, тела, который вобрала в себя плотная шерсть… Он вдыхал его и чувствовал, что самое мучительное переживание этот проклятый долгий день оставил ему напоследок. Он оставил ему ночь, наполненную неизбывной тоской по всему тому, что оставило этот запах, это тепло. И эту чашу боли он должен будет выпить до дна. До утра, до онемения сердца.

Нет, он по-прежнему не мог назвать это помрачение души любовью… Ни какого счастья эта потребность быть рядом с другим человеком по-прежнему ему не приносила… И Лорэн твердо решил, что когда всё кончиться и он вернётся обратно в свой замок, он придумает себе такое занятие, которое все-таки излечит его от этой болезни. Может быть это будет война. Почему бы, в самом деле, ему не пойти по стопам деда и не стать наемником? Возможно, это его единственный выход. Он силен, вынослив, обучен драться, и все-равно никогда не заведет семью… И к тому же уродлив. Для убийцы это даже хорошо…

Мысли были новые и не особо нравились Лорэну. Но поскольку они не приносили и сотой доли тех страданий, которыми были этой ночью богаты все остальные образы, теснившиеся в его бедном сознании, он старался удержать их и полюбить.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.