Урод. Часть 4 — Глава 1

Центр префектуры Глин Ибрис
Площадь святого Антониа

Было раннее утро – рассвет.

Они пришли, как и обещали – на четвертый день. Трое представителей Суда Святой Церкви, клирик и лекарь. Лорэн открыл глаза и увидел знакомые «капюшоны». Лихорадка не оставила его, тело боролось с воспалением раны, но ни сырость, ни холод, ни душевное состояние не способствовали выздоровлению. После всего, что рассказал ему Андрас, после визита Доминики и ночи, проведенной в ее плаще, Лорэн чувствовал, что больше не в состоянии живо или остро реагировать на что-либо еще – что похоже его душа достигла таки предела своих возможностей переживать боль и волнение. Поэтому пришедших вынести окончательный приговор, Лорэн встретил без тени чувства, разбитый болезнью, истощенный и лежащий на сырой соломе, закутавшись в плащ Доминики.

И всё, что с ним делали, он наблюдал отстраненно, не сопротивляясь и не имея ни сил, ни желания самостоятельно двигаться и что-либо говорить. Поэтому завершение следствия прошло на этом раз без «высказывания неуважения Суду Святой Церкви».

Лекарь осмотрел его рану в боку, поменял повязку и высказал опасение, что «подсудимый вряд ли перенесет казнь, он слишком ослаб здоровьем». На что кто-то из «капюшонов» тихо промолвил:

— На всё воля Всевышнего…

Услышав это, Лорэн дернул уголком губ в слабой усмешке.

Далее, лекарь попытался размотать его кисти… Лорэн почувствовал сильную боль, на мгновения способность переживать вернулась к нему. Почерневшие бинты окрасились свежей кровью. Он посмотрел на нее и снова дернул уголком губ. Что ж… испытание «Святым Огнем» он, конечно же не прошел – ладони не зажили за три дня, чудо было лишь в том, что они хотя бы не загноились в такой сырости и холоде, как случилось с раненным боком. Но это было не то чудо, которое Судьи ожидали от Господа. По их мнение тот не спас Лорэна. Он – виновен и сейчас его подготовят и поведут на эшафот, где, если верить скорбному бормотанию лекаря, он, скорее всего, все-таки умрет или после оскопления или уже во время висения на позорном столбе. Что ж… Дядя будет доволен…

Эти размышления возникали в сознании Лорэна все то время, пока Судьи выносили окончательный приговор: говорили какие-то необходимые и патетические фразы, упоминали Господа, высшую справедливость и прочий словесный мусор, который Лорэн был не в состоянии воспринимать: попросту не слышал. И даже не смотрел на окружающих. Его взгляд все время, пока его тело переодевали в белые одежды идущего на казнь (штаны и рубаху из грубой небеленой холстины) был устремлен в дыру в стене, служившую окном и вентиляцией. Это оказалось единственное место в пространстве, которое сознание Лорэна, уставшее от происходившего вокруг торжества лжи, нашло «честным». Почти под самым потолком, серый покрытый плесенью камень обрамлял кусочек утреннего зимнего неба. Бледно-голубая густая пустота на какое-то время поглотила внимание Лорэна целиком. Он на несколько мгновений забыл о себе, о боли, о том, что с ним делают сейчас и что сделают в ближайшем будущем. Сознание заполнила такая же густая и безвкусная пустота… И в ней Лорэн отчетливо услышал собственное дыхание. И все с тем же равнодушием уставшего страдать, но не нашедшего выход человека понял – оно хоть и слабое, из-за болезни, но частое. Он задыхается уже какое-то время… Тело задыхается, предчувствуя мучения и возможно даже смерть. Оно… боится и не хочет. Ищет спасения и вырвалось бы из рук одевающих его в белое, если бы не было так ослаблено болезнью и переживаниями этих дней. Если бы оно увидело для себя шанс для побега.

И если бы душа вдохнула в этот порыв силы.

Но та часть его существа, которое Лорэн называл душой, впервые за всю его богатую на огорчения жизнь, не просто отстранилась, только бы не страдать… Не просто… Душа была если и не мертва, то словно бы закрыта от него самого. Он больше не чувствовал себя живым… внутри. Тело жило – болело, дышало и отчаянно не хотело идти на эшафот, но… И только. Глаза искали путь к бегству, но найдут они его или нет самому Лорэну было безразлично. Абсолютно.

Неожиданная встреча с Доминикой все-таки стала последней каплей… в той чаше страдания, которую он был в состоянии испить. К ее приходу в эту чашу добавили уже многие: дядя со своим рассказом об истории его рождения, раненный Аякс, о котором он не мог теперь узнать, лживый суд, его бессилие перед «Законом», бессмысленный «Божий Суд»… Кажется, Лорэн не был готов еще и к явлению Доминики. Встреча без искренности. Доминика искала в его глазах облегчения своей совести и играла роль раскаявшейся. Она снова играла какую-то роль… Лишь в конце с ней что-то произошло и она расплакалась и отдала ему плащ, Лорэн чувствовал, без тени притворства. Это был чистый порыв, и верное средство вывернуть ему душу наизнанку. Доминика «во время» сбежала… Оставшись один на один с распахнувшейся душой, Лорэн теперь не мог не увидеть, сколько не пережитой скорби и надежд найти утешение, накопил в себе за свою жизнь. И он… просто оцепенел, не в силах смотреть в очевидное – в его желании увидеть Доминику было так много тщательно скрываемой от самого себя потребности найти себе исцеление… И если бы не привычка сдерживать порывы рассудком, Лорэн сам бы упал перед ней на колени и сделал бы единственное, что диктовала эта потребность. Обнял бы. Ему нужно было просто прижаться губами к ее говорящему пустые слова рту. И тогда душа перестала бы умирать от непосильных переживаний. И быть может, сейчас он не чувствовал бы себя сдавшимся и мертвым до такой степени…

Но если бы он поддался этой потребности, Доминика бы его оттолкнула, сомнений в этом он не испытывал. Поэтому Лорэн сдержал единственный честный порыв своего тела… И сжег себя этим напряжением. И обессиленная разочарованная душа закрылась бы еще тогда, если бы Доминика на прощанье не взяла и не отдала бы ему свой плащ. И агония надежды найти поддержку продолжилась еще два долгих дня. Он обнимал плащ все это время с печалью и благодарностью, как безумец. То отчаянно тоскуя по его хозяйке, то доверчиво заводя с ее образом мысленный разговор, выговариваясь перед призраком, не в силах найти своей жаждущей исцеления душе иного утешения.

Лорен не первый раз был в ситуации шага от смерти, его не раз пытались убить, он часто защищал свою жизнь в поединках… Но впервые сама жизнь привела его к смерти… Люди, стечение событий, чья-то ложь, чье-то желание и… все-таки случившаяся с ним сердечная слабость к женщине. Он проиграл ей, проиграл судьям, он не смог защитить себя ни от «Закона», направленного рукой дяди, ни от безответного чувства. Душа дала трещину, если только такое бывает… Заболело не только тело… Бог с ним! Если бы только оно, разве он не мог бы вынести? Физическая боль имеет свои пределы. И до внезапного визита Доминики Лорэн так и собирался поступить. Он знал, что в состоянии вынести большую боль, если внутри есть опора – не тронутая столкновением с реальностью надежда на нечто… Лорэн внезапно с удивлением поймал себя почти на прозрении: возможно, он всю жизнь опирался на веру, что однажды… появится человек, который исцелит его от одиночества. И эта необъяснимая вера была его щитом. Он прикрывал им сердце от непомерно щедрой на опыт отверженности жизни. И человек появился… Женщина. И эта женщина оказалась совсем не такой. Да, рядом с ней одиночество переставало мучить Лорэна, но… Она не стремилась быть с ним, он был в ее жизни коротким приключением.

Эти мысли были для Лорэна на тот момент горькой правдой, как и то, что что душа сыта обманом и разочарованием по горло и ее больше словно бы нет нигде… Он перестал осознавать внешний мир всматриваясь в себя. Искал хотя бы намек на что-то живое…

А тем временем на него надели кандалы и под конвоем повели из темницы на площадь… Где его уже ждали – бледное и холодное утро, наспех сколоченный эшафот, палач и огромная возбужденная толпа хорошо знакомой ему породы людей – тех, кому личность «слуги дьявола» по какой-то неведомой причине не давала покоя. Где-то среди них должен быть и его дядя, вернувшийся в его жизнь лишь затем, чтобы добить. Но Лорэн пока не смотрел вокруг, лишь под ноги… Окружающий мир проникал в него звуками и размытой картинкой, которую ловил погасший взгляд.

Холод и гул голосов, собравшихся на площади… Деревянные ступени, помост, священник с книгой и распятьем, человек в маске палача, столб, бочка с водой, лекарь… Слепое бледно-голубое небо.

По телу прошла дрожь… Это было от холода, животного страха перед предстоящей пыткой, приступа слабости из-за болезни…

Лорэн некоторое время без всякого интереса рассматривал собравшихся в первом ряду, перед эшафотом людей. Он никого из них не знал, и они его не знали, но за что-то сильно не любили. Это было видно по их глазам и лицам. Картинка, к которой он думал, что давно привык… Но сейчас, когда дух его ослаб, Лорэн с удивлением понял, что никакой привычки не было. Никогда. Было лишь его намерение не давать себе чувствовать их не любовь… А без нее, эта ненависть, беспричинная, выкрикиваемая, наверное бы ранила… Если бы было в нем осталось хоть что-то живое. Но глухое равнодушное отстраненное созерцание отверженного – это было всё, на что Лорэн сейчас был способен.

К ногам упало несколько мелких камней. Раздался разочарованный вздох. Кто-то не добросил.

— Дьявольское отродье!

— Гореть тебе в аду, чертов насильник!

— Убийца нерожденных!

Очередная россыпь каменной крошки ударила в грудь. За вспыхнувшей болью плотью не отозвалось ни злостью, ни печалью.

Стража пока еще просто криком стала призывать толпу к порядку.

Лорэн крепче сжал пальцами толстую шерстяную ткань плаща Доминики, который Судьи разрешили накинуть сверху. Это была его «последняя просьба». Он запахнулся поплотней и запрокинул голову. Смотреть на людей стало скучно. Еще один мелкий камешек оставил на плече тающий след боли… Кто-то громким голосом стал зачитывать обвинение, ход разбирательства, результаты «Божьего суда» и приговор. Толпа притихла. Казнь началась.

Лорэн слушал отрешенно, устремив широко раскрытые глаза в небо и согревая дрожащее тело плащом женщины, разбившей его надежду. Он думал о Боге. Вернее… он отчаянно хотел почувствовать его присутствие в своей жизни остатками душевных сил, чтобы найти в нем опору, потому что свою потерял… Он сказал дознавателям на Суде правду – да, он раньше избегал мыслей о Нем, как мог. Но не потому что не верил в существование некой мудрой и помогающей людям необъяснимой силы. Он очень хотел верить, особенно в детстве, но… Боялся, что его вера может не выдержать испытания его жизненным опытом – воплощением несправедливости и необъяснимой жестокости. И Лорэн спрятал веру от себя самого… Дед научил его не просить помощи, опираться на свои силы и не показывать слабость. И вот теперь, находясь на грани между смирением с возможной скорой смертью и желанием жить, Лорэн всматривался в высь, потому что высь не смотрела на него с брезгливостью, неприязнью, жалостью… У нее не было лица… и это приносило облегчение.

Одиночество подступало к горлу невысказанной просьбой о поддержки, но перед мысленным взором вместо образа Творца, почему-то стоял отец. Он был такой, каким Лорэн запомнил его в юности – закрытый, отводящий взгляд, сторонящийся сына и чувствующий в связи с этим не то вину, не то досаду… Недосягаемый. Как эта чертова высь. Теперь Лорэну понимал – почему. Его появление на свет сделало дом Мортов пустым местом и лишило его отца той жизни, которую он вел. А потом и свело с ума его любимую сестру…

Небо было – одна сплошная плотная набухшая молочно-серая туча, глазу не что зацепиться. Бога по-прежнему не существовало «наверху»… Или Лорэн его по-прежнему не видел?

На лицо опустились первые снежинки… И пошел не то снег, не то град… словно редкая мелкая крупа.

«Манна небесная… А вот и ответ на мою молитву» — Лорэн горько усмехнулся пришедшему на ум сравнению, потому что сразу вслед за этим событием его взяли под руки и повели к столбу исполнять первую часть приговора. Десять ударов плетью для усмирения гордыни, то самое «неуважение к Суду Святой Церкви», которое Лорэн выказывал судьям на допросе.

Не одному ему сравнение снега с манной небесной пришло на ум. Под одобрительные возгласы толпы, увидевшей в этом простом природном явлении «благословение Господом справедливого дела», то есть казни… Под эти крики с Лорэна стянули плащ и рубаху и сняли с рук кандалы лишь только затем, чтобы привязать его к столбу. Потревоженный рывком раненный бок отозвался болью. На горячей от лихорадке обнаженной спине стали таять крупинки снега… Люди на площади одобрительно и возбужденно зашумели, предвкушая долгожданное зрелище – наконец-то Слуга Дьявола получит «по заслугам».

Напрягшееся от беспокойства тело вернуло Лорэна в реальность. Он уперся лбом в древесную грубо отесанную поверхность столба и закрыл глаза. Тело била сильная дрожь. Лихорадка, отчаянное нежелание испытывать боль, страх что плеть палача заденет раненный бок. Лорэн собрался с силами, как его учил дед. «Если уж попался, силы не равные и тебя бьют», – говорил он однажды внуку, – «Не дергайся напрасно, экономь силы, береги дыхание, защищай тело и выжидай момент!» Такие вот были уроки. Два раза они помогли ему… Правда сейчас выжидать было нечего, а защищаться нечем, но другого варианта у Лорэна не было.

Тихий всплеск воды — палач смочил в бочке кнут…

И… адская боль сделала для Лорэна то, что он несколько минут назад бессвязно вымаливал у неба над головой. Решения – сдаться приступу отчаяния, ослабнуть душой или все-таки нет. Когда телу больно, оно начинает жить и спасать себя вопреки душевной слабости. Это средство собирания духа знал и его дед. Знал ли он что-то другое? Вряд ли. И хотя оно не годилось исцелять душевные раны, но душевную вялость – вполне.

Двух ударов хватило, чтобы воскресить в Лорэне давно забытого себя времен тренировок с рыжим варваром, когда единственной реакцией на физическую боль были крепко сжатые зубы и холодная ярость – приводящая в чувства лучше ковша ледяной воды. Андрас будет разочарован, если надеется потешить свой слух стонами племянника. Он мало его знает… Лорэн давно не делал этого с собой, но сейчас выбора не было – он позволил своей душе вспомнить того, кем он был десять лет назад. Тогда у его души была ночь, чувства спали глубоким сном, зато у тела кипела работа – оно день за днем закаляло себя, дралось, отвлекая Лорэна от переживания боли, которую причиняли молодому сердцу последние попытки заслужить внимание отца. Это время давно прошло, но в Лорэне еще было достаточно прошлого. И при желании он мог вернуться в него.

…Четвертый удар… Пятый… Шестой… Тишину утра нарушал лишь свист кнута, плеск воды в бочке и пробегавший по толпе людей то тут, то там говор — смесь разочарования и суеверного страха. Шептались о том, что не иначе сам Дьявол защищает своего выродка, потому урод на столбе молчит. Лишь палач да лекарь, которые были рядом, могли слышать дыхание Лорэна. Больше всего оно походило на выталкивание из легких воздуха и всасывание его сквозь стиснутые зубы с усилием, говорившем о том, что получающий наказание находится в крайнем напряжении своих сил.

Упрямства и ожесточения Лорэну было не занимать, стоило лишь вспомнить то, как он чувствовал лет десять тому назад. Чем жил. Это все никуда не ушло. И даже когда на восьмом ударе кнут прошелся таки по раненному боку, даже тогда ни один звук не вырвался из его груди. Хотя от вспышки невыносимой боли перед закрытыми глазами разлилось алое, а потом сознание поглотили черные воды беспамятства.

К великому удовольствию толпы Слуга Дьявола лишился чувств, повиснув на столбе на привязанных к нему руках. Однако в дружное одобрительное гудение голосов получивших очередное подтверждение того, что «сам Господь помогает вершить суд» тонкой иголочкой впился на мгновение полный сострадания слабый женский возглас… Где-то совсем рядом с краем помоста.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.