Лабиринт

Девочка с красными волосами в белой почнушки на тонких бретельках без лица поняла, что до неба десять тысяч километров вверх.

Непоследовательно, но, фактически. И… бессмысленно, как логика сумасшедшего.
Она стояла босыми ногами в траве. У неё не было имени. И, повторяю, не было лица. Была только белая кожа. И белые кости под кожей. Белые не как снег, а как бумага для принтера. И красная кровь… как кровь. И были красные волосы.

Кровь у девочки была жидкая. А волосы густые.

Она почему-то была живая.

Кстати, волосы у неё были красными, а небо над её головой было голубое. И до него было десять тысяч километров вверх.

Так думала девочка без лица на бретельках. И мысль эта её, честно говоря, заколебала уже конкретно. Но… ничего другого в голову её не лезло, кроме этой мысли.

Вот эта единственная мысль и думалась без конца…

Да, вот так вот. Без сюжета. Совершенно верно!

Голубое небо раздражало девочку без лица. Потому что оно было слишком большим. Слишком большим, чтобы сойти за нормального собеседника. Слишком голубым, слишком чистым, слишком умным… Слишком далеким во всех смыслах, а потому совершенно бессмысленным.

«В априори и де-факто!» — подумала девочка без лица на бретельках и хладнокровно показала большому небу средний оттопыренный палец.

Заиграла музыка – вальс из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь».
Под его аккомпанемент на фасаде её головы проступили черты внешности. Рот. Глаза. Нос. Брови – прямые стрелки. Глаза нарисованные черной акварелью с капельками в уголках. Рот – карандашный набросок. Зачем ей рот? Но для порядка можно обойтись одним штрихом.

Почему глаза из акварели? Чтобы в случае необходимости их можно было смыть стаканом воды.

Ну, нос ей, наверное, понадобился, чтобы она банально не задохнулась.

Кожа на теле, разумеется, была из бумаги для принтера. Я уже говорила это.

«Легчает…» — подумала девочка на бретельках, имея ввиду, наверное, что когда у тебя поехала крыша, нужно писать пальцами по клавиатуре.

Потом она подумала еще немного и показала небу второй оттопыренный средний палец на другой руке.
Если хочешь прочувствовать ВСЮ свою бумажную сущность, покажи небу два средних оттопыренных пальца. Верный способ.

Убедившись в этом, девочка на бретельках пошла прочь.

К двери в стене. За стеной её ждал лабиринт. Он постоянно ждал её. Собственно, что еще может делать родной дом, когда хозяин покидает его?

Правильно. Ждать возвращения своего хозяина…

Открыв дверь пинком ноги, девочка вошла во внутренности лабиринта.

«Скотина», — крайне спокойно сказала она первое, что пришло в голову. Пока её не было, лабиринт успел поменяться. И разве он после этого не скотина?

Однозначно – да.
Кто-то в темноте хихикнул. Это был не лабиринт. Либиринт никогда не хихикал. Потому что он не видел в себе ничего смешного. И он был прав.

— Я не поняла, где холодильник? — не меняя тона продолжила между тем девочка. В руке у неё был пакет с сыром и колбасой. Их нужно было положить в холодильник.

— Ты всё равно не хочешь есть, — резонно ответил дом.

Девочка решила промолчать, положила пакет с продуктами на пол, стерла тыльной стороной ладони себе рот и пошла к первой попавшейся двери.

— Что ты хочешь за мной увидеть? — спросила дверь, когда рука девочки взялась за её руку.

— То, что мне нужно больше всего на свете.

— Больше всего на свете только небо. Оно сама знаешь где. Десять тысяч километров вверх. Но сначала выйди из дома. Здесь нет десяти тысяч километров, максимум два с половиной до потолка.

— Мне не нужно небо, — девочка на бретельках вспомнила небо и её чуть не стошнило, — Мне нужно то, от чего моё лицо не сотрется, я заколебалась его подрисовывать. Я постоянно забываю, какое оно было. Каждый раз рисую, наверное, что-то другое. А иногда не знаю даже, что у меня глаз, например, смылся.

Дверь задумалась и, в конце концов, закрылась на ключ:
— Не, за мной такого нет, точно. Иди дальше.

— Ты уверена?

Вместо ответа дверь исчезла.

Девочка пошла «дальше».  Приближался третий лист… было темно и вокруг никого не было. Мимо прошел гармонист.

«Еще не хватало, чтобы он нашел мои продукты!» — подумала девочка, но останавливать гармониста не стала.

Слева появилась вторая дверь.

Девочка взялась за её руку.

— Заходи, — среагировала дверь, открываясь.

Девочка зашла в комнату.

Там был свет, нарисованный белой эмалью. Нарисован он был недавно, краска еще не высохла и пахла.

Там в центре стояла аналогичная девочка на бретельках с малярной кистью и в шапочке из газеты на красных волосах.

— Что ты делаешь? — спросила настоящая девочка.

— Делаю вид, что всё хорошо, — не смущаясь ответила лже-девочка, помахивая кистью.

— А что ты закрашиваешь?

Лже-девочка насупилась:

— Чего ты прикопалась ко мне? Нет, чтобы спасибо сказать, что я сделала всё белым!

— У тебя здесь воняет, — перебила её девочка и ушла, громко хлопнув дверью.

И пошла дальше.
Кожа из бумаги для принтера чесалась. Кровь бежала по венам. Ей было легко, и девочка ей отчаянно завидовала. Она очень хотела стать кровью, бежать по замкнутому контуру, разносить питательные вещества в полной темноте.

Третья дверь.

Замечтавшись, девочка даже не спросила у двери, а стоит ли её открывать.

— Не стоит, — проницательно сказал дверь, — Там всё сложно… Тошнотворно, одним словом.

— Ну, это же не десять тысяч километров вверх! — веско ответила девочка и шагнула за порог, хрустнув позвонками.

В комнате было тепло, из пола росли деревья. Там было небо на потолке. Под небом стоял стул, на котором сидел ангел. Он смотрел на девочку и не улыбался.

— Тебя-то я и искала всегда! — обрадовалась девочка.

— Ты ведь не дура, ты в курсе? — ответил ангел.

— Тебе видней.
— Это точно. Я тебе говорю, ты не дура. Поэтому дальше пойдешь сама. Считай, что ты меня опять не нашла.

Девочка заплакала.

— Осторожней плачь – глаза потекут, — безо всякого злорадства предупредил её ангел.

— Ты хуже, чем десять тысяч километров вверх, — сказала девочка, размазывая глаза по лицу и рисуя новые.

— Я же говорил, что ты меня опять не нашла, — грустно вздохнул ангел.

И комната вместе с ним и дверью вдруг исчезла.

Растворилась во тьме.
Или тьма поглотила её.

— И правда тошнотворно… Надо завести будильник на пол шестого, — подумала девочка и пошла дальше.

Лабиринт начал петлять. Он всегда так делал, в конце концов он же был лабиринтом.

Кровь продолжала циркулировать в замкнутом контуре её тела.

Босые ноги  продолжали идти вперед, но не по прямой. В лабиринте не было прямых путей.

Дверь номер четыре появилась сразу за поворотом. Уже порядком уставшая девочка на бретельках открыла её и зашла внутрь.

За дверью оказался точно такой же лабиринт, что и по ту сторону двери.

— Что это значит? — тупо спросила в темноту девочка.

— Это значит «безысходность», — пояснил кто-то.

— Очень образно, — скривилась в ехидной ухмылочке девочка и пошла по новому лабиринту, ничем не отличавшемуся от старого.

Ей всё ещё нужны были новые двери. И новые комнаты. Она всё ещё надеялась, что она сможет найти такую комнату, где её стошнит, наконец, от этого лабиринта. Ведь она недавно отравилась себялюбием, и её до сих пор мутило… Хотелось банально проблеваться… Но комнаты с унитазом, увы пока не было…

Не было унитаза. Не было неба над головой. Не было лица. И не было смысла в этих шатаниях по темноте. Зато было отчаяние. Оно и несло девочку по лабиринтам себя, заставляя открывать двери в поисках унитаза.

Ещё девочке было страшно, что если она не успеет, то отчаяние может ей понравится и тогда – конец.

Заиграло танго с колокольчиками – бонус от её личного лабиринта, презент полоумному скитальцу во тьме неверия и страха.

Девочка прислушалась и стала тихонько пританцовывать, напевая себе под нос:

— Раз-два-три, раз-два-три…

В голове с красными волосами ангел, которого она опять не нашла, подпевал ей:

— Первый тайм мы уже отыграли, и одно лишь успели понять, чтоб тебя на земле не теряли, постарайся себя не терять!

«Эх, поставить бы на этой песенке точку!» — с тоской выла девочка, — «Но не ставится, зараза!»

Её лицо опять начало стираться. И девочка, закончив пританцовывать, поспешила опять в темноту к очередной двери. Она торопилась.

Страдания…
Вы отвратительно прекрасны.
Вы бесполезны.
Вы ужасны.

Лабиринт засасывал девочку на бретельках, заглатывал и пережевывал…
Фонарик качался на веточке под косыми струями холодного ноябрьского дождя. И это уже было совершенно бессвязно, но что взять с уставшего рассудка?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.